Когда мы наконец встали с пола, Священная Римская империя лежала в клочьях, но хотя бы на какое-то мгновение мне было плевать.
Когда муж сказал мне, что ему нужно «съездить кое-куда», я решила, что это связано с показушным Испытанием «Редекс». Мне ни на секунду не пришло в голову, после всего, что я сказала, после всего, что сказал он, что он попробует вернуться к «Форду». Это было предсказуемо, конечно. Так же обстояло дело с его отцом: он всегда возвращался ради очередной взбучки.
Было утро. Эдит отстаивала свое право сдать рисунок, на котором все дети пурпурные. Никто не носит пурпурный, сказала учительница. Скорей всего, она была стара и упряма. А Эдит – что Эдит. Она «просто заметила», что у Барбары Рэдфорд пурпурные полоски на свитере. Учительница ответила, что лицо у Барбары Рэдфорд не пурпурное. Эдит не хотела идти в школу.
Ронни носился по дому. «Туточки-тамочки», как он любил говорить. У него прежде никогда не было настоящих ботинок, он был до одурения счастлив: вылетал на улицу расколоть лед в лужах и возвращался, чтобы размазать грязь по ковру.
Я отвела их за руку в школу. Вернулась, намереваясь сделать междугородний звонок, узнать, что Данстен сказал Коротышке, а Коротышка ему.
Дома я обнаружила, что у соседа случилась куриная резня. Огромные белые цветы, мертвые груды тряпок, мертвые, как додо, а посреди всей этой внезапной смерти в огороде в шерстяной шапочке цветов Бахус-Марша стоял мистер Баххубер, прижимая мертвое существо к груди.
– Мы подрезали им крылья, – сказал он.
В первое бесполетное утро его курам нанес визит соседский кокер-спаниель. Не вижу тут своей вины, но я ее почувствовала. Не стала спрашивать, кто это «мы».
Коротышка между тем ехал со скоростью девяносто три мили в час навстречу новому унижению.
Я была дома, занята разговором с Данстеном. Спросила его, почему он согласился на «Редекс». Ему нужно к чему-то стремиться, ответил Данстен. Разве дилерства недостаточно? – спросила я. Он рассмеялся.
В Джилонге шишки спросили моего мужа, зачем он приехал, раз ему не назначено.
– У меня есть капитал, – сказал он.
– Это хорошо, приятель.
– К тому же я собираюсь выиграть Испытание «Редекс».
– Да, но мы передали франшизу, все подписано.
– Отмените.
– Приятель…
– Никто не сравнится с моими продажами.
Почему же, спросили они, продавец вечно воображает себя центром вселенной. Это не так. «Форд Мотор Компани» требовался дилер в Бахус-Марше с деловой хваткой, как они выражались, и с внушительным капиталом, с практическими знаниями и опытом сбыта, с рекламными способностями, с опытом в недвижимости. А продавцов было двенадцать на дюжину.
Коротышка не обиделся, так он сказал. Прежде его уже оскорбляли эксперты. Если дилерство невозможно, он сделает его возможным. Без сомнения, он их раздражал: кричал, не понимая, что утратил былые преимушества.
– Дайте мне шанс, – просил он. – У меня есть капитал.
Сказать правду, его состояние было недостаточным. К тому же он мог услышать это и от них: проблема заключалась в путанице с «Бобс Моторс».
– Какой путанице?
– Старик открылся в Мелтоне.
– Нет же.
– Да, открылся.
– Он открыл что?
– Автосалон.
Я так и вижу его рот, бедняжки.
– Ну и что?
– Брендинг, – сказали они новое слово, которое пришлось объяснять. – Мы не можем работать с двумя «Бобс Моторс». Не можем. Когда увидите салон, вы поймете.
Конечно, было не важно, что Дэн открыл собственный салон подержанных автомобилей на Мельбурн-роуд. Но это имело значение для моего мужа. По правде, его это задело.
– Прости, Коротышка.
Ему стоило вернуться домой ко мне. Вместо этого он помчался поболтать со своим мучителем. Сорок три минуты спустя он обнаружил автосервис с флюоресцентной оранжевой вывеской «БОБС ДЛЯ ФОРДА».
Конечно, у Дэна не было франшизы, не было никогда и быть не могло. Он был захудалым дилером подержанных автомобилей с одной машиной и депозитом, написанным побелкой на ветровом стекле.
– Зачем ты со мной так? – спросил Коротышка.
Ответ был: мерзавец не мог удержаться. Он повел хорошо одетого сына на задний двор, где, рядом с сараем, в котором хранились аккумуляторы, показал пропеллер, спасенный со свалки в Дарли.
– После всего, что я для тебя сделал, – сказал он.
Я был взволнован, да, но не так, как представляла себе миссис Боббсик. Как я мог сказать ей, что, даже копая могилы, я был счастлив. Я был любим. Я любил в ответ. Это было все, чего я всегда желал, безнравственная правда, в которой я никогда не смог бы никому признаться. Я вонзал лопату глубоко в землю, разрезая собственный картофель, и все время думал о Кловер – решительный взгляд ее поблескивающих из-под ресниц глаз и ноги теннисистки затягивали меня глубже.
Я прислонил лопату к стене дома. Вымыл руки. Отдраил пол и заправил постель. Подмел переднюю веранду и сжег судебные письма с требованиями алиментов. Оставил только конверт, на котором значилось «Департамент образования штата Виктория». Его я прочел, пока одевался на запись.
