Я слишком много читал. Мне стоит заткнуться. Я могу быть занудой из-за того, что знаю. Но «Руки Орлака» поставил Роберт Вине в Австрии в 1923 году. Орлак – великолепный пианист. Он теряет руки в железнодорожной аварии. Его жена обращается к хирургу, который пересаживает ее мужу руки недавно казненного убийцы, и, конечно, те живут своей жизнью. По правде, мне никогда не нравился фильм, но теперь у меня были руки Кева Литтла, и мне пришлось выбежать вон.
Когда я считал себя немцем, то страдал от фантомной тоски по дому, которая придавала определенный тон моей душе. Но теперь, когда я оказался там, где родился, и наконец-то узнал имя своего отца, изводящее меня чувство превратилось в раздирающую боль. Я плохо спал. Просыпался в страхе. Паника, как рассеянная молния, озаряла мне и день и ночь, и в итоге я предпочитал сидеть за столом с Картером, чем размышлять, кто я. Лучше было находиться с учениками, которые заходили за мной каждое утро, держали мою белую руку, будто любили меня и нуждались во мне, звали дядей Редексом и болтали со мной или приносили, скажем, ужа, учили меня, как он зовется, показывали, как он извивается в красной пыли, оставляя скорописный след.
Мы провели первый школьный час в душе и прачечной, а затем они переоделись в школьную «форму», которая состояла всего лишь из шортов и майки, купленных в «Колз»[121] в Перте.
Но я встретил неожиданное сопротивление в географии. Я не привык к неудачам, и мне не понравилось, что Картер пришел понаблюдать. Раз или два, когда мой класс расходился по домам, он приводил своих сына и дочь и проверял, как они помнят названия штатов и городов. Вот оно, они могли то, чего не могли мои ученики.
Деревья начинали цвести: лесной апельсин, какая-то акация. Я узнавал их названия. Записывал. Затем крокодилы и змеи откладывали яйца, и я провел урок английского об этом, воспользовавшись возможностью научиться их языку. Только тогда я обнаружил, на скольких языках говорили в пещере: все они были разбитыми горшками, черепками, сметенными в кучу, – включая маленького Чарли Хоббса, который оказался одним из десятка потомков вырезанного племени. Они были военнопленными, не упомянутыми в департаменте образования.
На большой белой стене я добавил дорогу из Мельбурна в Сидней, и это нашло применение в арифметике. Эпидемия чесотки прошла, оставив тусклые черные отметины на идеальной коже моих детей. Теперь они рисовали машины в движении – им это очень нравилось. Я составлял задачки, в которых верным ответом было, что машина едет двести миль в час.
Я опасался змей, но на закате уходил в одиночку на длительные прогулки, когда костры лагеря отбрасывали нездешние отблески, и чуждое мне место моего рождения было столь же мрачным и унылым, как тюремный двор. Пастор знал, конечно, что дом моих предков – не какой-то
Это был плохой день для охотников лагеря, а может, они поели днем, как порой делали, или ничего не было, кроме муки и воды, чтобы наполнить их желудки. Я обнаружил доктора Батарею сидящим возле своей хижины с Оливером Эму, его внуком, и застенчивым маленьким Чарли Хоббсом.
Я сел. Доктор Батарея обратил на меня свой больной глаз.
– Видишь длинный? – Он указывал на забор, который простирался от Большого дома до горизонта. – Что это?
– Ты про забор?
– У черных нет забора. Ни забора, ни чертовой карты. – Как последнее меня укололо. Услышать, что на мою карту обозлились друзья. – У белого забор и карта, – сказал доктор Батарея.
– Белый разрезать мою страну, – продолжил он, считая на длинных пальцах. – Карта землемера. Белый люд. Западная Австралия. Южная Австралия. Картия запереть ворота. Черные остаться вне.
Я почувствовал, что краснею.
– Зачем этим детям карта? – старик настаивал, и каждый учитель может представить, что я чувствовал.
– Чтобы они не потерялись, – ответил я, но он не деликатничал со мной.
– Как они могут потеряться ланга земля? Ты ничего не знаешь, Билли, – сказал он недобро.
Он был хранителем многих историй. Эта касалась духа предков, который был змеем.
Оливер взял мою руку в знак поддержки, и я почувствовал себя неудачником, ощутил его печаль обо мне, свою потерю лица.
– Змей и человек. Оба, вместе, – сказал он.
Доктор Батарея одобрительно кивнул. Он сбил грязь с куска лагерного табака и засунул его за щеку. Сказал, что змей-предок искал, где бы ему поселиться. Он вынимал бумеранги из своего тела, и бросал их, и пробовал воду там, где они падали. Этими бумерангами предок создал заливные луга и ручьи.
