— Не уходи, Лидди, — сказала Батшеба с оттенком робости. — Я как-то глупо взволнована, сама не знаю почему. До чего мне не хочется идти на этот бал, но теперь уже никак не отвертишься! Я не виделась с мистером Болдвудом с осени, когда обещала встретиться с ним на Рождество и поговорить об одном важном деле, но мне и в голову не приходило, что все так обернется.
— Все-таки на вашем месте я бы пошла, — сказала Лидди, которая отправлялась вместе с ней, так как Болдвуд приглашал всех без разбора.
— Да, конечно, я должна показаться, — согласилась Батшеба. — Ведь праздник затеяли ради меня, и мне это ужасно неприятно. Смотри, не болтай, Лидди!
— Не буду, мэм. Так это все ради вас, мэм?
— Да. Я виновница торжества. Если б не я, не было бы и в помине праздника. Больше я не стану объяснять, да и нет ничего такого, что б нужно было бы объяснять. Лучше бы мне никогда не приезжать в Уэзербери!
— Грешно так говорить, разве можно желать себе чего-нибудь дурного?
— Нет, Лидди. С тех пор как я здесь, на меня так и сыплются неприятности, и, возможно, этим вечером стрясется еще какая-нибудь беда. Принеси мне, пожалуйста, мое черное шелковое платье и посмотри, хорошо ли оно на мне сидит.
— А разве вы не снимете траур, мэм? Вы вдовеете уже четырнадцать месяцев, и в такой вечер уж можно бы надеть что-нибудь повеселее.
— А зачем? Нет, я появлюсь, как всегда, в черном, потому что, если я надену светлое платье, обо мне поднимутся разговоры и все вообразят, будто я веселюсь, а у меня на сердце камень. Не лежит у меня душа к этому празднику; но все равно останься и помоги мне одеться.
В тот же час одевался и Болдвуд. Перед ним стоял портной из Кэстербриджа, примеривавший ему новый сюртук, только что доставленный из мастерской.
Болдвуд еще никогда не был так привередлив, так разборчив в отношении покроя и вообще так придирчив. Портной вертелся вокруг него, расправляя складки на талии, обдергивал рукава, приглаживал воротник, и Болдвуд впервые терпеливо сносил все эти процедуры. В былое время фермер возмущался такими тонкостями, называя все это ребячеством, но сейчас у него не вырвалось ни философской тирады, ни резкой реплики по адресу человека, придававшего такое значение морщинке на сюртуке, как если бы речь шла о землетрясении в Южной Америке. Наконец Болдвуд заявил, что он более или менее удовлетворен, уплатил по счету, и портной вышел, разминувшись в дверях с Оуком, явившимся с ежедневным докладом.
— А, это вы, Оук, — сказал Болдвуд. — Вы, конечно, придете на вечер. Надеюсь, вы вволю повеселитесь. Я решил не жалеть ни расходов, ни трудов.
— Постараюсь прийти, сэр, хоть, может, малость запоздаю, — спокойно отвечал Габриэль. — Рад видеть в вас такую перемену.
— Да… признаюсь… нынче я в таком светлом настроении… весел, даже более чем весел… и мне даже как-то грустно при мысли, что все это не так уж прочно. Случалось, когда я был в радостном настроении и горячо надеялся, меня уже подстерегала беда; поэтому частенько я радуюсь, когда на меня находит уныние, и тревожусь, когда на сердце весело. Но все это ерунда. Сущая ерунда. Может, и в самом деле приходит мой день.
— Надеюсь, день будет долгий и ясный.
— Благодарю вас… благодарю. Но кто знает, может, у меня нет особых оснований радоваться… И все-таки я крепко надеюсь. Это уже вера, а не надежда. Думается, на этот раз я не обманусь в своих ожиданиях… Оук, у меня руки, кажется, чуточку дрожат. Не могу как следует завязать шейный платок. Не завяжете ли вы мне его? Дело в том, что последнее время я, видите ли, был не совсем здоров.
— Это очень печально, сэр.
— Пустяки! Пожалуйста, сделайте, как умеете. Может, теперь как-нибудь по-новому завязывают, Оук?
— Не знаю, сэр, — отвечал Оук, и в голосе его прозвучала печаль.
Болдвуд подошел к Габриэлю, и пока Оук завязывал шейный платок, фермер продолжал в лихорадочном возбуждении:
— Как по-вашему, Габриэль, женщины держат свои обещания?
— Да, ежели это им не слишком трудно.
— А условное обещание?
— Не поручился бы я за этакое условное обещание, — с оттенком горечи отвечал Габриэль. — Это дырявое словечко, совсем как решето.
— Не говорите так, Габриэль. За последнее время вы стали насмешником, отчего бы это? Мы с вами как будто поменялись ролями: я стал молодым человеком, полным надежд, а вы — разочарованным в жизни стариком. Но все-таки, как по-вашему, сдержит ли женщина обещание… то есть не обещание выйти замуж, а даст ли она слово выйти замуж через несколько лет? Ведь вы лучше меня знаете женщин — скажите же!
— Боюсь, вы слишком высоко думаете обо мне. Но, пожалуй, женщина сдержит свое слово, коли захочет загладить какую-нибудь обиду.
