Теперь они ехали медленно, с большой оглядкой. Они не проронили ни слова, пока не увидели перед собой на темном фоне листвы пять белых перекладин шлагбаума, преграждавших путь.
— Тсс! Подъехали, — прошептал Габриэль.
— Сворачивайте на траву, — бросил Когген.
Какой-то темный предмет резко выделялся на самой середине белого шлагбаума. Раздавшийся оттуда крик нарушил глубокое молчание ночи:
— Эй! Эй! Откройте ворота!
Очевидно, то был уже повторный окрик, хотя до сих пор они ничего не слышали, ибо не успели они подъехать, как дверь сторожки отворилась и оттуда вышел полуодетый сторож с фонарем в руке. Лучи фонаря выхватили из мрака всю группу людей.
— Не открывайте ворот! — гаркнул Габриэль. — Он украл лошадь!
— Кто? — спросил сторож.
Габриэль взглянул на человека, сидевшего в двуколке: это была женщина… больше того, это была сама Батшеба.
При звуках его голоса она поспешно отвернулась, пряча лицо в тень. Однако Когген успел ее разглядеть.
— Да это хозяйка… Лопни мои глаза! — пробормотал он, совсем сбитый с толку.
Да, то была Батшеба, и она тотчас же прибегла к уловке, что всегда удавалось ей в критические минуты, если только ею не владела любовь, — она скрыла свое удивление под маской хладнокровия.
— Скажите, Габриэль, — невозмутимо спросила она, — куда это вы направляетесь?
— Мы думали… — начал было Габриэль.
— Я еду в Бат, — прервала она его, обнаруживая присутствие духа, которому Габриэль мог бы сейчас позавидовать. — Мне пришлось отправиться туда по важному делу, и я не смогла навестить Лидди. Что это вы вздумали гнаться за мной?
— Мы решили, что лошадь украдена.
— Этого еще не хватало! Что за глупость! Как же вы не сообразили, что это я взяла лошадь и двуколку! Мне так и не удалось разбудить Мэриен, хотя я добрых десять минут барабанила в ее окно. К счастью, я нашла ключ от каретного сарая и больше никого не стала беспокоить. Неужели же вы не догадались, что это сделала я?
— Как же нам было догадаться, мисс?
— Ну, положим, что так… Ой, да это лошади фермера Болдвуда! Великий боже! Что же это вы наделали, какую неприятность мне причинили! Стоит леди выйти за порог, как ее начинают преследовать, словно какого-нибудь жулика.
— Да откуда же было нам знать, раз вы не изволили никого оповестить? — вырвалось у Коггена. — А по правилам общества леди не положено разъезжать в этакое неурочное время.
— Я известила вас, и вы узнали бы утром. Я написала мелом на воротах каретного сарая, что приходила за лошадью и двуколкой, никого не добудилась, уехала и скоро вернусь.
— Помилуйте, мэм, да разве нам разглядеть было в потемках?
— В самом деле, — согласилась девушка. Сперва она рассердилась, но по своей рассудительности быстро оценила исключительную преданность работников. Она прибавила с ласковыми нотками в голосе: — От души благодарю вас за ваше усердие, только напрасно вы взяли лошадей мистера Болдвуда.
— Красотка охромела, мисс, — заметил Когген. — Как же вы дальше-то поедете?
— В копыте застрял камешек — только и всего. Я слезла, не доезжая заставы, и вытащила его. Благодарю вас, я хорошо умею править. К рассвету доберусь до Бата. Пожалуйста, возвращайтесь домой!
Батшеба повернула голову, и в лучах фонаря сверкнули ее быстрые яркие глаза. Выехав из ворот, двуколка канула в таинственную тень нависших ветвей. Когген и Габриэль поворотили лошадей и поскакали обратно по той же дороге, овеянные бархатным воздухом июльской ночи.
— А чудную выкинула она штуку, верно, Оук? — проговорил Когген, сгорая от любопытства.
— Да, — кратко отозвался Габриэль.
— Ей за ночь нипочем не добраться до Бата.
— Слушайте, Когген, пожалуй, лучше нам помалкивать об этой ночной передряге.
— Мне тоже так думается.
— Вот и ладно. К трем часам мы будем на ферме и тихонько проберемся в дом.
Сидя в тот вечер у дороги, Батшеба долго размышляла с тревогой в сердце и наконец пришла к заключению, что существует лишь два выхода из создавшегося отчаянного положения. Первый — не допускать Троя в Уэзербери, пока не остынет ярость Болдвуда; второй — внять увещаниям Оука и гневным обличениям Болдвуда и навсегда порвать с Троем.
Увы! Разве могла она погасить в своем сердце вспыхнувшую любовь, оттолкнуть его, заявив, что он ей не мил, что она не желает его видеть и умоляет его пробыть до конца отпуска в Бате, не появляться в Уэзербери и не встречаться с ней?
Как это было бы ужасно! Все же она допускала такой выход, позволяя себе, однако, по-девичьи помечтать о том, какая счастливая выпала бы ей доля, если бы Трой был на месте Болдвуда и стезя любви совпала со стезей долга. Потом она принималась терзаться мыслью, что Трой позабыл ее и стал возлюбленным другой. Ведь она поняла натуру Троя, и ее пугало его непостоянство; но, на беду, ее любовь не ослабевала при мысли, что он ее разлюбит, напротив, от этого он становился ей еще дороже.
Внезапно она вскочила на ноги. Она должна поскорей с ним увидеться! Она станет умолять его, чтобы он помог ей развязать этот узел! Писать ему в Бат уже было поздно, да он и не послушался бы ее!
