У него распахиваются глаза, и он машинально делает шаг в мою сторону.
— Я не могу слушать их одна, — признаюсь ему.
Трев кивает:
— Вечером?
Меня охватывает облегчение, такое простое и приятное.
Он всегда давал мне то, о чем я не могла и просить.
— Вечером, — соглашаюсь.
42
ТРИ С ПОЛОВИНОЙ ГОДА НАЗАД (ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ)
— Я и сама справлюсь, — сжимая флакон с жидким витамином Е, говорю я.
— Без обид, но твоя рука напоминает кусок сырого мяса.
Мина далеко не терпеливый или мягкий человек. Она вырывает флакон, игнорируя мои протесты. Это нормально, она всегда была властной, а я подчинялась, так что теперь я просто стягиваю халат с одного плеча, пока она устраивается на кровати.
Кусаю губу, глядя на ковер. Чувствую ее взгляд на своем плече, где металл пропорол кожу. Она, не мешкая, размазывает масло по моим шрамам с завидной решительностью.
— Эту штука пахнет как моя бабуля. — Она привстает и садится спереди.
— Лаванда, — объясняю я. — Мама нашла его в «Органик шопе» в Чико. Дай-ка сюда. — Пытаюсь забрать у нее бутылочку, но она вытягивает руку подальше от меня. — Круто. Давай, насмехайся над калекой.
— Я выведу тебя, чтобы ты перед своей матерью себя так назвала. Она головой двинется. — Мина озорно улыбается мне.
— Скорее она снова на полгода отправит меня к мозгоправу.
— Она хочет как лучше. Ту неделю, пока ты гуляла по Комаленду, она места себе не находила. Вела себя в стиле дешевых сериалов. Было очень напряжно. — Ее пальцы следуют по моему плечу, изуродованному рельефу, которым стало мое тело.
— Она продолжает вести себя так, словно все вернется в норму.
— Ну, это глупо, — соглашается Мина. — Все теперь иначе. Но это не значит, что должно быть ужасно.
— Порой я ощущаю себя ужасной, — шепчу я. — Ну, сама посмотри. — Я вытягиваю руки, и халат распахивается, являя шрам на груди, кусок плоти, который на свету еще безобразнее. — Мерзость. И не похоже, что это изменится. Пора ей уже понять.
— Ох, Соф. — Мина выдыхает почти весь воздух из своих легких. Она садится рядом со мной. — То, что с тобой произошло, ужасно. За гранью ужасного. И несправедливо и неправильно, что мы с Тревом в порядке, а ты... — Она затихает. — Но
Качаю головой.
Ее голос становится ниже. Она шепчет, эта тайна только между нами:
— Я думаю о том, какая ты сильная. Ты не переставала бороться, даже когда остановилось твое сердце. Ты вернулась.
Невысказанное «ко мне» повисает в воздухе. Мы слышим его, но ни одной не хватает храбрости произнести вслух.
— Ты никогда... ты же никогда не желала, чтобы тебя не спасали? — спрашивает Мина. Она впивается взглядом в свою руку, словно не вынесет моего ответа, если будет смотреть мне в глаза.
Не могу сказать ей правду. Она напугала бы ее так же, как и меня.
— Конечно нет, — говорю я.
Правда?
Без понятия.
Возможно.
Иногда.
43
СЕЙЧАС (ИЮНЬ)
Когда я возвращаюсь в дом, папа ждет в прихожей.
— И что это было? — интересуется он.
— Ничего.
— Софи, ты плакала. — Он протягивает руку, и я отворачиваюсь, когда он касается моей щеки. — Что сказал Трев...
— Мы говорили о Мине, — перебиваю. — Я расстроилась. Трев не... Я просто расстроилась. — Я потираю руки, отступая от него. — Ты рано вернулся. Что-то забыл?
— Твои уколы сегодня, — говорит папа. — Разве мама не говорила тебе?
— Ой. Говорила. Я совсем забыла.
— Я подумал, что могу отвезти тебя.
Меня пробивает дрожь, которую я не могу сдержать, и его это ранит. Едва заметная вспышка печали на его лице, но все же.
Внезапно мне вспоминаются все те дни, когда он отпрашивался с работы, чтобы возить меня к физиотерапевту. Он ждал в приемной, листая документы, пока я принуждала свое тело слушаться. И как после он всегда обнимал меня.
— Конечно. Я не против.
По пути к врачу мы разговариваем о самых обычных вещах. О футбольной команде, которую спонсирует папин стоматологический кабинет, а еще он подумывает об уходе с должности помощника тренера из-за того, что мама хочет ходить с ним на уроки танцев.
— Думала о колледже? — спрашивает папа, когда мы проезжаем почтовое отделение.
Бросаю на него взгляд.
— Не особо, — отвечаю.
Не могу. Не сейчас. Слишком многое нужно сначала сделать.
— Понимаю, как для тебя это было тяжело, родная. Но это важно. Пора начинать задумываться.
— Хорошо, — говорю я. Что угодно, лишь бы он закрыл тему.
Офис доктора Шут находится в кирпичном здании рядом с железнодорожными путями, и папа не сразу выходит из автомобиля, словно уверен, что повторится история перед сеансом у Дэвида. Поэтому я жду снаружи, пока он не выходим, и мы в молчании заходим внутрь.
Он остается в приемной, а мне приходится прикусить язык, чтобы не попросить его пойти со мной. Я продолжаю твердить себе, что мне не нужно держать его за руку, что я уже знаю после Центра, как проходят инъекции. Я научилась ни от кого не зависеть, кроме себя самой. Так что просто сажусь на кушетку и выжидаю.
Дверь открывается, и в кабинете появляется улыбающаяся доктор Шут с очками в красной оправе на шее.