Командовал нами художник Кириллов — человек, увлечённый искусством. Вставал он очень рано и шёл на берег Даугавы писать сирень. Бесконечные заросли сирени тянулись на много километров вдоль берега реки.
Этот Кириллов был вечно недоволен плодами рук своих. Что бы он ни делал — и довольно удачно на наш взгляд, — вечером он всё сдирал мастихином и наутро шёл рисовать заново. Всё ему казалось мелко и ничтожно на холсте по сравнению с природой. Поэтому он всё увеличивал и увеличивал размер холста, делал целую ширму на петлях. Мы ждали, что это кончится ширмой во всю Даугаву.
Мой друг Удис Межавилкс ходил довольно далеко в поисках мотива для своих пейзажей. Чтобы облегчить себе жизнь, он решил привезти из Риги свой велосипед. Мы вдвоём с ним отправились за велосипедом.
Когда на обратном пути мы пытались внести машину в вагон электрички, нам заявили, что это запрещено. Можно везти такие вещи лишь в разобранном виде. Но у нас, к сожалению, не было с собой ни ключей, ни прочих инструментов, и разобрать велосипед пальцами мы не могли.
Я с легкомыслием молодости предложил:
— Ты езжай, а я приеду в Лиелварде на велосипеде. Подумаешь, 70 километров! За три часа буду на месте.
В этот момент было уже часов шесть вечера.
Он уехал, а я сел на велосипед и начал кружить по Риге в поисках выезда на нужную дорогу. Только на это ушло два часа. Когда я начал движение по Московскому шоссе, было уже четверть девятого вечера.
Сначала я мчался довольно быстро, вероятно, километров 25 в час, но потом начал уставать и захотел есть. По пути попался какой-то магазин. Я купил хлеба и колбасы, сделал бутерброд и поехал, жуя, чтобы не тратить времени. Стало слегка темнеть. Во время еды и езды мой велосипед ехал зигзагом, виляя, то выезжал на середину шоссе, то прижимался к обочине. Вдруг я услышал тревожное приближающееся гудение, и мимо пронёсся мотоцикл. Обходя меня справа, он не мог меня не задеть. Я со своей колбасой вмиг оказался на асфальте, а он свалился в кювет. Поднявшись, он отругал меня на латышском, но поняв, что я русский, махнул рукой, отряхнулся и уехал. Я себя оглядел, ощупал, поднял колбасу. Вроде цел и невредим. Всё произошло так мгновенно, что я даже не успел испугаться.
Я поднял велосипед, сел и поехал дальше. Однако через несколько метров я заметил какой-то непорядок в переднем колесе. Оказалось, что после падения из-под покрышки слегка вылезла, в виде опухоли, туго накачанная камера и начала шаркать по вилке. Я понял: несколько таких шарканий — и она протрётся и лопнет. Мне пришлось открыть ниппель и приспустить воздух. Камера обмякла, и мне удалось запихнуть её под покрышку. После этого я поехал дальше. Стало быстро темнеть и пошёл дождь. Я теперь ехал по мокрому асфальту. Обгонявшие меня машины сигналили и обдавали меня брызгами, заставляя всё время съезжать на грунтовую обочину. У этого велосипеда отсутствовало крыло над задним колесом. Я чувствовал, как грязь от него летит по касательной и хлещет меня в спину. Мой пиджак намок и потяжелел. Я совсем выбивался из сил, но на столбах уже шли шестидесятые километры.
Уже не помню, как я нашёл в темноте наш совхоз, как ввалился в «гарем». Была уже глубокая ночь. Не спал только Удис — он переживал по поводу велосипеда.
В это время я попросился домой, и отец мой попытался поспособствовать переводу моему в институт Сурикова. Действовал он через своего шефа, замминистра финансов Урюпина. Поскольку у меня был отличный аттестат, Урюпин дал распоряжение своему референту по финансированию высших учебных заведений сделать запрос в институт. На запрос пришёл положительный ответ, и я стал собираться восвояси.
Требовалось только завершить уж не помню какие формальности в Латвийской академии. Я отпросился у Кириллова на денёк и поехал в Ригу. Там я, конечно, никого на месте не застал, ведь наступило предканикулярное время. В администрации мне сказали, что нужный мне чиновник будет завтра. Ехать на ночь в Лиелварде не имело смысла, и я решил заночевать в Риге. Однако в общежитии, сколько я ни барабанил в дверь, мне никто не открыл. С моим жильём в финансовом техникуме я уже распрощался и решил — делать нечего — погулять эту ночь в городе. Шлялся я без цели до полуночи, побывал в кино, дважды ел в закусочной, но где-то пора было прилечь — я ужасно устал.
В центре города Риги имеется декоративная горка с широкими лавочками, подсвеченными тропинками и высокими деревьями. На эту горку я взошёл и присел на лавочку. Надо мной возвышалось большое старое дерево, на котором, на высоте пяти метров, я прочёл вырезанную ножом надпись: «Здесь мы с Колькой ели халву 4 килограмма».
Тут я испытал острое чувство бездомности. Дождался, когда горку покинет последняя любовная парочка, и улёгся.
Меня разбудил уборщик, который шаркал метлой под моей скамейкой.
Рассвело, но, поскольку идти в академию было ещё рано, я побрёл куда мои сонные глаза глядели. Очнулся я снова возле дверей общежития, но теперь они оказались открытыми. Я вошёл в первую же комнату, повалился на пустую пружинную кровать и проспал до полудня.
