Следующим отправился Глен. Мне кажется, он не очень-то рвался на обследования, но поскольку я уже через все это прошла, ему было попросту не отвертеться. Ему это показалось ужаснейшей процедурой. Глена, по его же словам, заставили себя почувствовать безвольным куском мяса. Пробы, пластиковые стаканчики, старые, затертые порнографические журналы… Я попыталась мужа успокоить, сказав, насколько ему благодарна, однако это не сработало.
Потом мы стали ждать результатов.
У Глена оказалось почти что ноль сперматозоидов, и это прозвучало как приговор. Бедный Глен! Поначалу он был этим просто раздавлен. Ему казалось, теперь его будут считать неудачником, неполноценным мужчиной, и он настолько был этим ослеплен, что, похоже, даже не видел, что это означает для меня.
У меня не будет детей. Никто и никогда не назовет меня мамой. Я не испытаю радости материнства, и у меня никогда не будет внуков. Первое время, когда я начинала плакать, Глен пытался меня утешать, но потом ему, похоже, это надоело, и довольно скоро он окаменел к моим переживаниям. Это для моего же блага, сказал он. Дескать, надо жить дальше.
Лайза в этом смысле оказалась для меня просто подарком. Я старалась не слишком нервничать из-за ее материнского счастья, поскольку любила свою соседку, но мне это давалось с большим трудом. Она и сама понимала, как это тяжело для меня, и потому предложила, чтобы я стала для ее детей «второй мамой». Я восприняла это как шутку – но все равно сердечно ее обняла, силясь не разреветься. И вот я сделалась частью их жизни – а они стали частью моей.
Я уговорила Глена сделать между нашими садиками за домом калитку, чтобы ребятишки могли через нее туда-сюда ходить. А в какое-то лето я даже купила для них детский бассейн. Глен был с ними очень мил, хотя на самом деле не особо втягивался в нашу дружбу. Порой он наблюдал за их играми из окна, махал им рукой. Он нисколько не пытался помешать тому, чтобы они к нам приходили, и иногда, когда у Лайзы случались свидания (а она бродила по разным сайтам знакомств, рассчитывая найти себе идеального мужчину), детишки оставались у нас в гостевой комнате, укладываясь спать «валетом». Я готовила им на ужин рыбные палочки с горошком и томатным соусом, смотрела вместе с ними диснеевские мультики.
И когда они утихомиривались в постельке, я подолгу сидела рядом, глядя, как они засыпают. Я словно вбирала их в себя, напитывалась ими. Глену это совсем не нравилось. Он говорил, что я перед ними рассыпаюсь. Однако каждое мгновение с этими детишками было для меня особенным. Даже смена подгузника, когда они были еще совсем маленькими. Став постарше, они, приходя, радостно кричали мне: «Жижи!», поскольку их язычки еще не готовы были произносить «Джинни», и одновременно меня облепляли, так что мне приходилось идти, переставляя ноги вместе с ними.
– Горошинки вы мои сладкие! – называла я их, и они задорно смеялись.
Когда наши игры становились слишком уж оживленными, Глен уходил к себе в кабинет.
– Чересчур у вас тут шумно, – говорил он.
А я и не возражала против его ухода – я предпочитала наслаждаться ими сама.
У меня даже возникла мысль уволиться из салона и присматривать за ними целый день, чтобы Лайза могла пойти работать, однако тут Глен взорвался:
– Твоя зарплата, Джин, для нас не лишняя. И вообще, они не наши дети.
В ту пору он уже перестал чувствовать себя виноватым в том, что оказался бесплоден, и даже начал поговаривать что-то вроде:
– В конце концов, мы есть друг у друга, Джин. И мы на самом деле счастливы.
Я пыталась чувствовать себя счастливой, но у меня это не получалось.
Я всегда верила в удачу. Мне страшно нравится, как у людей в мгновение ока может поменяться вся жизнь. Взять, к примеру, «Кто хочет стать миллионером?» или Британскую национальную лотерею. В единый миг какая-нибудь самая обычная женщина с улицы превращается в миллионершу!
Я каждую неделю покупаю лотерейные билеты и порой коротаю утро в мечтаниях о выигрыше. Я уже знаю, как с ним поступлю. Куплю огромный дом на побережье – где-нибудь, где всегда солнечно, возможно, и за границей, – и усыновлю себе сирот. Глен в моих планах, если честно, как-то не фигурирует: он ничего этого не одобрит, а мне совсем не хочется, чтобы он своими недовольно поджатыми губами разрушал мои чудесные грезы. Так что Глен остается для меня всего лишь частью реальности.
Все дело в том, что нас двоих для меня недостаточно – однако Глена задевает, что мне, кроме него, нужен еще кто-то. Наверно, именно поэтому он не желал обсуждать ни вопрос усыновления («Не позволю кому-то постороннему совать нос в нашу жизнь. Никого, кроме нас с тобой, Джинни, это не касается…»), ни какие-то экстремальные меры вроде искусственного оплодотворения или суррогатного материнства. Как-то раз мы с Лайзой обсуждали это вечерком за бутылочкой вина – и все вроде бы казалось мне возможным. Потом я попыталась как бы невзначай ввернуть это в наш с Гленом разговор.
– Это отвратительная идея, если хочешь знать мое мнение, – сказал он. Вот и весь разговор.
