Спустя двадцать минут секретарь призвала: «Прошу всех встать!» – и судья, вернувшись в зал, вынесла свое решение. Она отстранила свидетельство Златовласки, осудив храброе побуждение Фрая и попеняв его начальству на якобы имевшее место подстрекательство и подставление в весьма сомнительном деле столь молодого младшего офицера.
– Это ненадежное доказательство, на которое нельзя полагаться, – заключила она.
Спаркс понимал, что для стороны обвинения признать себя побежденной, не предоставляя дальнейших доказательств, – всего лишь обычная формальность, и принялся складывать портфель.
Тейлор со скамьи подсудимых внимательно выслушал судью. Постепенно на него снизошло озарение, что вот-вот его должны освободить. Чуть ниже его, на скамье в зале, сидела оцепеневшая Джин Тейлор.
– Интересно, о чем она сейчас думает, – пробормотал Спаркс Мэттьюсу. – Ей же теперь возвращаться домой с этим порнозависимым типом, занимавшимся киберсексом с незнакомками, рядящимися под маленьких девочек. К тому же еще и детоубийцей.
Как-то внезапно все закончилось. Судья велела присяжным огласить формально их оправдательный вердикт, и Тейлора увели обратно в камеру готовиться к выходу на волю.
В зале суда началась куча-мала: журналисты кинулись наперегонки «ловить момент», устремляясь к главному своему призу – Джин Тейлор.
Окруженная со всех сторон репортерами, она неуверенно привстала со своего места, с побелевшим лицом, не в силах что-либо сказать, в то время как Том Пэйн посреди царившей в зале суматохи пытался увести ее со скамьи. Наконец толпа газетчиков чуть разделилась, и Джин, точно убегающий краб, стала бочком пробираться к проходу, натыкаясь коленями на скамью впереди и цепляясь ремешком сумки за края сидений.
Естественно, она тоже дает показания. Вот они, ее «пять минут славы». Она целиком в черном, с красным бейджем «Найдите Беллу!». Я всячески стараюсь избегать ее взгляда, но она проявляет настойчивость, и глаза наши встречаются. Меня бросает в жар, краска заливает лицо, и я быстро отвожу взгляд. Больше такого повториться не должно. Она в упор таращится на Глена, но тот благоразумно на это не реагирует, глядит прямо перед собой.
Непроизвольно я начинаю вслушиваться в ее изложение произошедшего, о чем я сотни раз уже слышала и читала с тех пор, как пропала ее крошка. Дневной сон, потом время поиграть, пока мама готовит чай. Потом Белла, смеясь, выбегает из дома в садик вслед за котом Тимми. А потом Доун понимает, что девочки больше не слышно. Наступает тишина.
В зале суда сразу делается тоже очень тихо. Мы все как будто слышим эту страшную тишину. Это мгновение, когда исчезла Белла.
Тут Доун начинает рыдать и со стаканом воды возвращается на свое место. Очень эффектно! Присяжные сидят, явно расчувствовавшись, и пара женщин постарше как будто тоже готовы в любой момент заплакать. Я же возмущена: все идет не так, как надо! Как они не понимают, что это ее вина! Мы с Гленом оба так считаем. Это она бросила малышку без присмотра. Это она мало о ней заботилась.
Глен между тем сидит невозмутимо, происходящее в зале как будто прокатывается мимо него, словно все это творится с кем-то другим.
Когда мамашка приходит в себя, судья разрешает ей сидя закончить дачу показаний, и Глен склоняет голову набок, слушая, как та сперва несется по соседям, потом звонит в полицию и все ждет новостей, пока везде идут поиски.
Обвинитель даже говорит с ней каким-то особым тоном – словно та сделана из хрупкого стекла:
– Большое вам спасибо, мисс Эллиот. Вы очень мужественно держались.
Меня так и подмывает закричать: «Вы были очень плохой матерью!» – но знаю, что не должна этого делать. По крайней мере, не здесь.
Настает черед нашего адвоката – пожилого дядьки довольно пугающей наружности, который при каждой встрече крепко пожимал мне руку, но ничем больше не выказывал, что знает, кто я вообще такая.
Едва вопросы делаются жестче, мамашка снова принимается рыдать, однако в голосе у барристера никакой отзывчивости не слышно.
Доун Эллиот настойчиво твердит, что ее детка пропала у нее из виду на какие-то считаные минуты, – но все мы знаем, что это не так.
Присяжные начинают поглядывать на нее куда суровее. Давно уже пора.
– Вы верите, что Белла еще жива, не так ли? – спрашивает барристер.
По залу пробегает шепоток, и мамашка опять начинает всхлипывать. Наш защитник особо подчеркивает, что она вовсю продает свои россказни прессе, отчего Доун заметно обозляется и говорит, будто деньги эти нужны для ее кампании.
Один из журналистов быстро снимается с места и уходит, зажав в руке блокнот.
– Торопится скорее вписать эту фразу в свою новостную колонку, – шепчет мне на ухо Том и подмигивает. Видимо, это, значит, гол в нашу пользу.
Когда все вроде бы приходит к концу, когда полиции велят прекратить наконец фокусничать с Гленом и его освобождают, я как будто совершенно деревенею. Теперь моя очередь чувствовать, словно это все происходит с кем-то другим.
