— Хвала Всемогущей, на доктора не тратиться, — проворчала Лариса и переставила пяльцы ближе к свету.
— От чего бы ей умирать, сестрица? — жалобно спросила я. Вышло фальшиво, но Лариса то ли не заметила, то ли я так и должна была пропищать.
— Знамо дело, шляться ей меньше пристало, — Лариса швырнула на столешницу моток ниток, выпрямилась, уставилась на свою неоконченную работу. Корявенько, мастерица из нее аховая. — Вошкалась с приказчиками, вот и… Сестра ее пожалела, приголубила, место в доме дала, потому как за каморку и объедки работать не очередь стоит. А она как была гулящая, так и осталась. Сколько волка ни корми, он все в лес так и смотрит. Позор какой, какой же позор! — она закрыла лицо руками, и я с удивлением отметила, что в ее словах больше действительно непонятного стыда, чем сопереживания.
Да, внематочную беременность я и сама предположила, все, в конце концов, может быть. Лариса подозревает, что какая-то ловкая бабка переусердствовала? Все возможно.
— Скажи мне, сестрица, вот что, — ласково начала я, подходя к ней, и старый ковер скрадывал шаги. — Бусы у тебя красивые. Смотрю — и зависть берет. И стоят, наверное, дорого. Продать, так можно и дом топить, и мебель купить нормальную, и не впроголодь жить.
— Не тебе дарено, не тебе зариться, — просипела Лариса, хватаясь за свои жемчуга.
Я по-цыгански зацокала языком, улыбаясь при этом как можно шире.
— А что мне дарено, сестрица, где оно? — оскалилась я, и вид мой не предвещал ничего доброго. Лариса этого в упор не видит, на ее месте я как минимум выбралась бы из-за бюро, пока я еще не приблизилась и не схватила — да хоть тот же подсвечник. Но теперь поздно, подсвечник вот он стоит. — Колье, фермуары, кольца, диадемы… за такие сокровища можно половину города купить.
Моя рука зависла в сантиметре от подсвечника. Я не собиралась пускать его в ход, никакие бриллианты не стоят того, чтобы окончить свою жизнь на каторге и обречь детей на сиротство, но после того, как удачно вчера я выступила, грех не исполнить на бис.
— В ногах у меня валялась, просила принять за милость, за кров, за стол, — выдохнула Лариса, продолжая терзать жемчуга. — Руки целовала. Забыла?
— Нет, помню. Напуганная молоденькая вдова с двумя малышами на руках. Только что мужа похоронившая. Зима прошла, сестричка, тоска прошла, ума у меня прибавилось, хочу свои драгоценности назад. Ни крова, ни стола, ни заботы, которые ты брату обещала, я не увидела. Ну? — я размяла пальцы, вроде как сподручнее ухватить подсвечник.
Не могла же она все продать, об этом бы непременно узнали все кредиторы. Их немало, судя по всему, пусть суммы долга и небольшие, хотя три тысячи Обрыдлову… Не удалось бы ей сохранить продажу в тайне, на пороге дневала и ночевала бы разъяренная толпа, а может, они и дверь выбили. Харитон считает, что драгоценности запрятал куда-то мой муж, не бог весть какой он ценный источник информации, но все же.
— Я жду, сестренка, — поторопила я. Пальцы обвили подсвечник. — Терпение у меня долгое, ты знаешь, но и ярость отменно хороша. Довольно мне при таких капиталах жрать то, что домовые мыши не доели. Но самое главное…
Я доверительно наклонилась к ее уху, Лариса разжала пальцы, выпустив бусы, и замерла.
— Самое главное, сестреночка, кормить этим детей.
Лариса сидела истуканом, и я, хотя и отыгрывала свою роль, не могла взять в толк, какая ей выгода молчать. Мой муж бахвалился среди купцов украшениями, которые он мне покупал, наверняка они стоили целое состояние. И, что тоже немаловажно, при всех своих долгах и потере всего капитала мой муж не потребовал, чтобы я все драгоценности ему отдала.
Это была такая любовь? Своеобразная, но надо признать, что по какому-то кодексу он полагал, что все украшения — мои, и он на них не претендует.
— Мой муж ни разу не потребовал, чтобы я украшения ему отдала, дела поправить, — тут же озвучила я. — Стало быть, понимал, что в черный день я без куска хлеба с маслом и без крыши над головой не останусь. Вставай, сестра, показывай, где что прячешь, — жмурясь, как кошка на солнышке, пригласила я. — Не дашь по-хорошему, дашь по-плохому.
Лариса сидела, уставившись в одну точку. Я же внимательно оглядывала комнату, прикидывая, где она может прятать украшения. По описи их немало, и пусть кольца занимают места всего ничего, но диадему не сунешь под жиденькую перину, а в бюро…
Свободной рукой я дернула ящик, и Лариса взвизгнула и подскочила. По столу разлетелись из ящика надушенные бумажки, я подняла одну: «Милый соколик Николенька…»
А у Ларисы есть сердечный интерес. Хотя письмо выцвело, вестимо, женился соколик давно и благополучно на ком-то помоложе и побогаче.
Я не успела уловить движение и поплатилась. Лариса проворно вскочила и с шипением стиснула руки на моем горле. Попытка смешная и неумелая, но всерьез, и мне было больно, поэтому я, недолго думая и не стараясь вырваться, бросила на столешницу подсвечник, резко и сильно двинула локтем назад, и хватка на шее разжалась.
