— А как я, барыня, перед покойным барином да барыней покойной ответ держать буду, когда час мой придет? — слезливо вопросил он и развел руками. — Как барину Николе Львовичу скажу, что, мол, барышню, дочь любимую, единственную, да сестру его балованную, заобидеть кому дозволил? Мне барин Никола Львович как велел? Барышне слугой быть, как ему был доселе, а неначе быть битым да проклятым! Я, барыня, вечно по Лесу Черному мыкаться не хочу, слово да долг свои знаю!
Парашка высвободилась из моих рук, встала, оттопырив зад, принялась собирать украшения в узел. Я шмыгнула носом — выходит, Евграф, как и Прасковья, мои слуги, и родители и брат — у меня был брат? — отправили их со мной, когда принесли меня в жертву. Жестокость, приправленная благородством, и что бы я делала без своих людей?
— Завтра, — веско наказывала Парашка Евграфу, виляя задом и стараясь не звенеть драгоценностями, — с утречка, пойдешь к купцам, подводу спросишь, да куда ехать — не говори, а скажи, что ввечеру барыня рассчитается. Да подводу, смотри, крытую бери, а я скажу, что барыня к колоннам поехала, да и повод хорош, за Зинку Всемогущую упросить. А там барыню в банку спроводишь, да смотри, чтобы не увязался никто!
— Да кто за мной, нищей, увяжется, — пробормотала я, облизывая пересохшие губы и сцепив руки перед собой.
Я могу заложить украшения, а могу и продать. Сколько бы ни было у меня долгов — у меня лично, не у покойного мужа — я их даже закрою, поскольку мне понадобится поддержка и Обрыдлова, и прочих купцов. Я завтра же съезжу в эти ряды, и я не я, если не найду им применение. Лакшери-сегмент я не потяну, если я правильно представляю, то одна товарная единица в этих рядах стоит, как все, что сейчас так трепетно сворачивает в узел Парашка, но не люксом единым стоит этот мир, как не люксом единым стоял в мое время. Книжный магазин, канцелярские товары или что-то похожее — то, во что я имею финансовую возможность вложиться.
— Завтра, как из банка выйду, Евграф, поищешь квартиру, — сказала я, и все еще происходящее казалось мне сном каким-то. — Такую, чтобы мне с детьми и тебе с Прасковьей жить.
— А Лариса Сергеевна как же? — удивленно пробасил Евграф, и я чуть по лбу себе с размаху не саданула. Как в его голове одновременно уживается кража и верная служба — неведомо. Даже ему самому, скорее всего.
— Перебьется, — хмыкнула я, а Парашка, затушив свечу и оставив нас в полном мраке — ведьма, черт бы ее побрал! — заторопила на выход.
Мне по-прежнему этот мир казался полным тьмы. Не образно, в прямом смысле: едва гас хоть какой-то свет, и я терялась, почти впадала в панику, и, мелкими, нервными шажочками переступая за Парашкой, я думала, что любой из местных обитателей от яркого моего мира легко мог сойти с ума. Светодиодные лампы, неон рекламы, вспышки камер и телефонов — против робких, дрожащих огоньков и темноты, подступающей отовсюду.
Но и Парашка, и Евграф без труда ориентировались там, где я растерянно замирала. Я была убеждена, что они прекрасно видят все, что их окружает, пусть контуры, очертания, но видят, а я брела наугад, вытянув руки и проверяя каждый свой неуверенный шаг.
И лишь месяц следил за нами с высоты, совсем ничему не дивясь. И в нашем заляпанном окне он видел то же, что и веками до этой ночи — людей нечестных, вороватых, бесстыжих, зато искренних в своих намерениях и ни в чем не раскаивающихся.
Я, по крайней мере, не раскаивалась ни в чем и пообещала себе вознаградить и Прасковью, и Евграфа. Они оба легко могли потихоньку продать мои цацки одну за другой, и никто бы их не уличил и не схватил за руку.
Парашка, идущая с прижатым к груди узлом, открыла дверь, ведущую с лестницы в коридор кухни, и впереди вспыхнул огонек такой яркий, что слезы мгновенно расплавили мне зрение.
— Ты что там в узле прячешь, Прасковья? Лиса старая, а ну дай сюда!
У людей много масок, для каждого встречного найдется своя. Мне демонстрировали заискивающее раболепие, перед старухой-нянькой Домна показалась знающей свое место в этом доме экономкой.
— Не твоего худого ума это дело, — процедила я, входя в туманный желтый круг. Явление Домны, когда Парашка так добросовестно выверяла, кто в доме спит, а кто нет, было ожидаемым, если вспомнить, что она успевает бегать к дочери, пока хозяйка почивает.
Но мы покинули комнату, оставив открытым тайник, и это упущение. Может, Евграфа за моей спиной Домна и разглядела, а может, и нет, но незачем вызывать лишние кривотолки. Тем более не нужно, чтобы Домна сунулась туда, куда ее никто лезть не просил.
— Евграф, вот Домна дверь тебе придержит, спустись и принеси, что в комнате осталось, — негромко приказала я, надеясь, что он поймет. — Кровать мою, как раз Прасковье сгодится.
— Как велите, барыня, — отозвался Евграф и затопал вниз. Домна переводила взгляд с меня на Парашку, и выражение лица у нее менялось с холуйского на высокомерное.
