До момента, когда Женечка попадет в заботливые — без иронии — руки Пахома Провича, оставались считанные секунды. Обрыдлов не выпустит то, что принесет ему баснословный доход: вырубить вишни, настроить дач — рецепт-то давно проверен классиками. Нельзя было допустить, чтобы отдали драгоценного мальчика, и Липа получила по голове.
Домна пошла на крайние меры, чтобы вытащить из нищеты себя и свою дочь. Домна знала наверняка, что вот-вот появится на пороге скорбный вестник, и нужно быть готовой, приручить осиротевших малышей, ни у кого не вызывать никаких сомнений.
Липа была не намерена разлучаться с детьми, и Домна пошла на второй заход, к тому же небезосновательно опасаясь, что Липа проговорится про ее хлопающие туфли, и тогда Лариса — Клавдия, но это неважно — не пряча радость, сдаст ненавистную родственницу в острог.
Леонида врала, не то что не зная правду — всю правду не знала Липочка, ей легко было заливать.
Солнце падало за крыши и поджигало окна, город кипел в желто-багряном огне, и руки у меня были ледяными. Телега теперь неслась, подпрыгивала на брусчатке, меня мотало из стороны в сторону и мутило. Я загодя вцепилась в низкий бортик и наклонилась, но мы резко встали намертво, и это была первая пробка, в которую мне довелось попасть. Нас тотчас подперли справа, и слева, и сзади, я хлопнула ваньку по плечу, сунула ему два целковых, съехала с телеги на животе и побежала.
Спотыкаясь, влипая ботиночками в дерьмо, я неслась, уповая, что дорогу запомнила — впереди большая колонна во имя чуда избавления от чумы, от колонны — направо, там снова взять лихача. Я запыхалась, легкие жгло, адски хотелось пить, сердце выпрыгивало. Посреди улицы раскорячился самоходный экипаж, и бравого молодого купца брали в кольцо недружелюбно настроенные извозчики. Лошади ржали, обстановка накалялась, я покачала головой — историческое событие, чему я свидетель! — и пролезла между телег к обочине.
— На Зареченские склады! — завопила я, тревожа сонного ваньку. — Пять целковых!
Бешеные деньги. Я успею, я не могу не успеть. Взгляд застила пелена, пульс зашкаливал, я мчалась вершить правосудие, от этого зависела моя жизнь. Город становился ниже, тише, беднее и зеленее, маячила вдалеке знакомая сирая окраина, и утомленная лошадь ковыляла по засохшим колдобинам.
Купцы завершали сделки, ругаясь и размахивая руками, никто не церемонился ни с кем, и присутствие людей успокаивало. Я махнула ваньке — останови, слезла, посмотрела на дом — еще немного, и он осядет, как мартовский снег.
— Поди сюда, — велела я ваньке, нервно оглядываясь на пустые окна. Я крикнула Евграфу, куда ему срочно нестись с полицией, но понял ли он меня? — Стой у двери. Услышишь крик, сразу беги ко мне, и я дам тебе двадцать целковых.
Я оценила чужую жизнь, зная, что для ваньки это огромные деньги, свою же жизнь я не ставила вовсе ни в грош. Дверь оказалась заперта, я постучала, чувствуя, как ванька таращится мне в спину, и приготовилась ждать, а после — просить ломать эту чертову дверь или бежать к черному ходу, но на пороге возникла Клавдия.
— Ты одна? — глухо спросила я, отстраняя ее и проходя в заброшенный склеп. Клавдия не ответила, я вынюхивала в крысиной тухлятине лаванду или родной ресторанный запах и не выдержала: — Я спросила, ты здесь одна?
— Я давно одна, словно ты не знаешь, — хрипло, будто не говорила ни с кем уже много дней, произнесла Клавдия. — Я живу милостыней и собираю по вечерам отбросы по соседским домам.
Домна держала на веранде немало припасов, успела заготовить еще, и Клавдия стремилась меня разжалобить. Я выглянула на улицу, отпустила ваньку, и редко я видела такую горечь на лице. Двадцать целковых — капитал, ну прости, друг, не сегодня.
— У меня добрая весть, — объявила я преувеличенно бодро, закрывая за собой дверь на засов. — Николай приезжает. Прислал письмо.
Полумрак накрыл нас вуалью, паутина клеилась на лицо, как тейпы.
— Скоро зима, — невпопад сказала Клавдия, явив к новости полное безразличие, и махнула рукой в сторону спальни: — Проходи, я сейчас.
Ни слова о пропавших бумагах. Я обходила высохший крысиный труп, раздавленную яичную скорлупу, чашку, в которой зародилась и погибла цивилизация. Серость кралась из всех щелей, какая-то обреченность.
— Ты его тоже любила? — остановившись, прошептала я, пугаясь чужих незнакомых чувств. — Или так, хотелось нравиться человеку, с которым ты все равно бы не стала близка?
Конкуренция с сестрой, страсти Леониды, смерть брата, гибель Ларисы. Клавдия полагала, что под личиной сестры у нее больше шансов? У всех троих их не было никаких никогда. Я открыла дверь, изумилась, насколько здесь все разительно отличается от остального дома. Чистота, второй кровати нет, яркие новые занавески, исчезли затертый ковер и сундук, бюро пустое, но вряд ли из-за того, что Парашка тут похозяйничала. Я подошла, уставилась на вышивку — корвет и море, и ведь почти каждая девица умела так вышивать, ничем особенным для этой эпохи работа не выглядела. Я задумчиво отлепила от щеки паутину и замерла.
