Он опасался, что женщина его руку стряхнет и взглядом выразит: "Ах, папаша, что это на вас накатило?" Или, не желая обидеть, тихо скажет: "Не надо... Вы мешаете..." А она сделала вид, что не заметила руки, что вообще ничего не случилось, и это уже что-то значит. Теперь надо о чем-то заговорить, что-то же надо сказать, а он знает только то, что в таких случаях говорят в книгах, и понимает, что в жизни это звучит искусственно и глупо. Но еще глупее стоять вот так молча, ведь она же ждет, что он что-то скажет.
- Ты в Крыму уже была?
- Нет.
- Поедем?
- Хорошо.
И тут ворвался парень и давай стращать отпечатками пальцев. Удивительно, как он от страха испариной не покрылся. О дактилоскопии он, конечно, имеет представление самое смутное, и старший решил, что рассказывать такому дурню про отпечатки нет смысла.
- А если мильтоны придут, тогда мы горим...
- Инженер будет молчать, - сказал старший. Парня все же надо было успокоить. - Он у нас не возьмет ни рубль, ни тысячу, ни десять тысяч, купить его нельзя, но он скорей повесится, чем проговорится о своей трусости... До того как откроем шкаф с бриллиантами, он в милицию не пойдет, а потом уже смысла не будет... План, который он начертил, его не только трусом делает, тут уж соучастием пахнет - долю свою не получил, вот и побежал доносить... Для пущей надежности я ему скажу, что мы ведь так и покажем, а уж остальное пусть сам соображает...
Все из-за той же руки на талии старший не решался взглянуть парню в глаза, иначе бы он увидел, как при слове "инженер" взгляд парня метнулся к рюкзаку Гвидо Лиекниса, долю секунды задержался на нем и вновь обратился к старшему.
- Ну и скажи!
- Запри за мной дверь... Я с ним еще одно дело хочу обсудить... Если он попытается какой-нибудь фокус выкинуть, оставь пистолет ей и иди на помощь... Да не надо - сам справлюсь.
Как только дверь за ним была заперта, парень кинулся к рюкзаку Лиекниса и стал шарить в нем, засунув обе руки по локоть. Ну, конечно, есть! Первые радости с дамой без спиртного не вытанцовываются!
Он достал из рюкзака бутылку коньяка и сунул себе за пояс.
- За дровами пойдешь, да?
"Она меня презирает. Она всегда меня презирала. Я вколотил в нее страх и покорность, но презрение выбить никак не удалось. Вот это и скребет! А пусть! Послезавтра мы видимся последний раз, стоит ли из-за дерьма расстраиваться!"
- Если ты стукнешь ему, я тебе зубы выбью! Не сейчас, а потом! Ты знаешь, что я в таких делах слово держу, стерва! Сгребу за волосы и выбью, иди потом к доктору, вставляй железные.
Каждое слово он выговаривал со вкусом. Вспомнился один саксофонист в оркестре, которому вот так же пригрозил его товарищ, Женька, узнав, что саксофонист встречается с его бывшей дамой. Но встречи продолжались, тогда они подстерегли саксофониста после танцев и у троллейбусной остановки затащили в подворотню. Лицо саксофониста напоминало отбитый кусок мяса. У самого парня остались на большом пальце два глубоких шрама от клыков того музыканта. С неделю, наверное, палец болел. Милиция долго искала виновных, но не нашла, так как Женька в этом деле участия не принимал - у него было железное алиби со свидетелями. Парень не мог припомнить, что там дальше было с избитым, но в том клубе на саксофоне он уже не играл.
- Оставь меня в покое, как и я тебя!
- Повежливей, слышишь! Ты чего с папашей заигрываешь? Хочешь отвалиться от меня?
- Он мне симпатичней.
- Ври больше, стерва! А хоть и врешь, мне плевать! По мне, можешь с него хоть последний пиджак снять и подорвать, только я не советую тебе этого делать.
- Не городи ерунду.
- Ну-ну... Пусть будет ерунда!
А тем временем в комнате шел деловой разговор. Инженер Гвидо Лиекнис показывал чертеж.
Если бы парень в свитере мог анализировать, а не хранил бы в памяти только события с острыми сюжетными поворотами, он был бы удивлен переменой, которая с ним произошла.
Они, ребята, которых объединяло общее несчастье, с чем они свыклись и делали вид, будто его не существует и о нем даже неприлично говорить, собирались на дворе между поленницами дров, где сами смастерили себе столик и пару скамеек. Сюда сходились со всей округи, сколачивали футбольную команду и мчались к железнодорожной насыпи играть. Здесь собирались, чтобы ехать на Киш-озеро или на Юглу купаться, здесь ковырялись в каком-нибудь старом будильнике, обсуждали школьные события и спортивные новости. Здесь был центр, в котором перекрещивались судьбы многих ребят.
Если кто приводил приятеля и тот спрашивал, может ли он прийти еще раз, ему отвечали одной и той же фразой: "Двор, он для всех!" Никого не гнали и не лупили только за то, что сует свой нос, но проходила неделя-другая, и один новенький сам больше не появлялся, а другой прилипал как репей и скоро становился своим. Надо было, чтобы ты подходил этой компании. А для этого необходимо было иметь свое несчастье. Конечно, немножко иное, чем у всех, но ведь и два кирпича не совсем совпадают, а уж несчастья и подавно. Но в основном совпадают.
