— Ну что ты такое говоришь? — Генрих нежно смахнул слезинки с моих щёк. — Ты — ангел, Аннализа; я никогда не встречал девушку, которая с такой храбростью рисковала бы собой ради других. Ты как никто другой заслуживаешь счастья. Пусть даже и с кем-то другим.
— Генрих, пожалуйста, не говори так…
— Хочешь, я дам тебе развод? — Спросил он с такой добротой и пониманием в голосе, что я ещё сильнее разрыдалась. — Хочешь быть с ним? Я знаю, что он тоже с женой разведётся ради тебя. И тогда вы сможете жить вместе… И будете счастливы.
— Но я с тобой тоже была счастлива, Генрих! Я не хочу всё это вот так взять и выбросить, все эти годы, что мы были вместе. Я знаю, что не имею права просить об этом, но не бросай меня, пожалуйста…
— Я вовсе тебя не бросаю, глупышка. Я тебя отпускаю, чтобы ты могла быть с тем, кого ты любишь.
— Но я тебя люблю, Генрих!
— Но его любишь всё-таки больше.
— Нет, вовсе нет… Не знаю я, я так во всём запуталась! Но одно я знаю точно: ты мой муж, и я не хочу тебя потерять. — Он смотрел мне в глаза, и я сжала его руки сильнее в своих. — Ты же сам сказал, что всегда распознаешь, когда я лгу. Так ты должен видеть сейчас, что я говорю правду. Я не хочу тебя потерять. Не уходи, пожалуйста!
Генрих наконец притянул меня к себе, и я обняла его так крепко, как только могла.
— Я никуда не уйду, пока ты меня не попросишь.
Я никогда не думала, что возможно было любить двух мужчин одновременно. И тем не менее я любила их обоих, совершенно по-разному, но одинаково сильно.
Я собралась с силами и, сделав глубокий вдох, проговорила:
— Я прекращу всё с ним, обещаю.
— Нет, нельзя. По крайней мере до конца войны, — отозвался Генрих с душераздирающим спокойствием, будто бы мы обсуждали очередную операцию, а не мой роман с другим мужчиной. — Особенно теперь, когда он знает о нашей деятельности, он нужен нам в качестве друга, а не врага. Просто… Притворяйся со мной, будто ничего не происходит, ладно? Не хочу ничего знать.
Я послушно кивнула и спрятала лицо в складках его кителя. Мой Генрих, мой ангел, он всё-таки любил меня даже после всего того, что я с ним сделала.
Эрнст же проявлял гораздо меньше понимания. Может, потому что был эмоциональным австрийцем, как большинство из них, в отличие от пруссака-Генриха, гораздо более сдержанного в своих чувствах; может, потому что снова выпил слишком много бренди в тот день, читая новости с восточного фронта, я не знаю. Я помогла ему донести его бумаги в гараж, но там он отпустил своего водителя и попросил меня, нет, даже не так, велел мне поехать с ним домой. Может, ему опять было грустно и слишком уж тоскливо одному в чужом городе, — он не сказал, а я и не спрашивала. Он не очень-то любил изливать кому бы то ни было свою душу, это я уже к тому времени уяснила.
Он хотя бы не заставил меня остаться на всю ночь; я так и не рассказала ему о нашем разговоре с Генрихом и о том, что он знал о нас, и Эрнст наконец-то меня отпустил, хоть и с видимым неудовольствием. Он проявлял всё больше и больше собственнических чувств ко мне, и даже не скрывал, что ревновал меня к собственному мужу, как бы глупо это не звучало. Но таким уж он был человеком, мой Эрни: он хотел либо всё, либо ничего.
Другой причиной, почему он так искал моего общества, были наши разговоры, которые мы начали вести в последнее время. Мы ужинали вместе, а после того, как он отпускал свою домработницу, мы перемещались в гостиную, где он обычно усаживался прямо на ковёр перед камином и курил без передышки, в то время как я сидела подле него в кресле, подобрав под себя ноги, и слушала то, что было у него на уме.
А на уме у него в последнее время было много, начиная от ситуации на фронте, и заканчивая программой уничтожения, военнопленными, и возможными путями того, как Германия могла выйти из этой кровопролитной войны с наименьшими потерями, пока было ещё не поздно. У него и раньше возникали все эти мысли, но, окружённый солдатами, готовыми слепо последовать за своим фюрером хоть в самый ад, он никогда не позволял себе по-настоящему к этим мыслям прислушаться. Он также слепо следовал приказам, которые пусть и знал, что были преступными и бесчеловечными, но всё равно ставил свою подпись под очередным документом с направлением на особое обращение.
— Я никогда не забуду тот взгляд, что ты на меня бросила, когда впервые увидела, что именно я подписываю. — Он улыбнулся мне и зажёг очередную сигарету. — С таким негодованием и презрением, что я тебя пристрелить захотел прямо на месте. А потом и себя заодно… Знаешь, у тебя очень выразительные глаза.
Я никогда не думала, что это имело хоть какое-то значение для него, мои взгляды или то, что я о нём думала. Он и сам-то толком не мог этого объяснить, и только сердито дёргал плечом, когда я спрашивала. Я прекратила свои расспросы; он не любил пускать людей к себе в голову, вот я и сидела молча с ним рядом и слушала.
