В квартире нервы сдали. Он почти пробежал мимо кухни, не поздоровавшись с соседками. Махнул от лица чьи-то простыни, развешенные в коридоре.
Хризантема, значит.
Ключ не брал замок. И только через секунду длиною в вечность Зайцев сообразил, что впихнул его бороздками вниз. Усмехнулся. «Без паники, барышни». Перевернул. Теперь замок послушно хрустнул.
Сердце у Зайцева встало. Повисло на одной ниточке. Потом снова пошло.
Он сразу понял, что стол пуст. Подошел к столу, как будто надеясь, что просто обознался, что это просто так упала тень, обманула. Обмана не случилось. Таблицы не было. Зайцев глянул в угол: может, забыл, что свернул и ткнул туда? Но и угол был пуст.
На комоде: пусто. Он с треском выдвинул один за одним ящики комода. В тупой надежде, что убрал все машинально. Ничего.
Он быстро приник к полу, заглянул под комод. Под стол. Под кровать.
Если до сих пор он думал, что знает ужас на вкус, он ошибался.
Исчезло все: таблица, папки со старыми, давно закрытыми и списанными в архив делами – он не имел права выносить их из здания. Теперь их нет. Исчезли фотографии. Вскрытая бандероль с анонимным письмом и документами из Эрмитажа исчезла тоже. Не было даже путеводителя, очевидно, прихваченного на всякий случай вместе с остальными бумагами. Зайцев почувствовал, как сдавливает грудную клетку. Не заботясь о занавесках. Не заперев даже дверь комнаты, он ринулся к комоду, схватился за углы, дернул прочь от стены. Комод, как крейсер, тяжко выехал чуть ли не на середину комнаты. Мелькнула нагая – задняя стенка. Зайцев упал на колени, вмиг обшарил ее руками, будто не веря собственным глазам.
Пусто. Он перекатился – спиной прислонился к стене. Сердце бухало так, что дышать было трудно.
Он думал, что у них на него ничего нет.
У них на него было все.
Он сам им все отдал.
«Без паники», – сказал он себе. Еще не поздно. «Думай, – заставил он себя. – Думай». Если бы документы уже были у них в руках, иначе бы с ним разговаривали, ох, иначе. И уж покруче, чем прошлым летом, когда ему в тюрьме на Шпалерной переломали ребра.
Он вскочил.
– Товарищи, кто разговор с Москвой заказывал? – из-за деревянной перегородки приподнялась девушка с ярко накрашенными губами. – Вы? – спросила она Зайцева. – В третью кабинку, пожалуйста.
Он закрыл за собой дверцу. Кабинка телеграфа походила на коробку лифта со своими деревянными панелями. Плюшевая скамеечка напрасно приглашала присесть.
Зайцев снял трубку.
– Алло?
– Я вас слушаю.
Он узнал голос секретаря. Или показалось, что узнал.
– Зайцев говорит. Мне нужно поговорить с товарищем Кишкиным.
– Он на совещании.
– Я из ленинградского угрозыска.
– Он на совещании, – с доброжелательным нажимом повторил тот.
– Это срочно. Когда его можно застать? Я звоню из Ленинграда.
– Через час перезвоните.
Зайцев повесил трубку. Вернулся к стойке, расплатился. Глянул на часы, которые двумя черными копьями накалывали по кругу пузатенькие цифры.
– Мне еще один разговор с Москвой.
Он назвал время. Девушка пожала плечом под шелковой блузкой.
– Это важно, – зачем-то сказал Зайцев.
– Да мне-то что: деньги ваши, не мои, – она подала квитанцию, на которой было выставлено новое время.
В театре было пусто.
– Вот неожиданность, – сказала Алла с улыбкой.
Зайцев пристально смотрел ей в лицо: ни тени волнения.
– Я, – начал он и осекся. К служебному выходу прошла стайка худеньких женщин: без грима лица танцовщиц казались юными. – Поговорить надо.
Его тон показался ей, видимо, странным. На ее лице Зайцев теперь видел вопрос.
– Есть спокойное место? – он сунул руки в карманы.
– Идем.
Сквозняком шевелило на доске объявлений листочки приказов. Они шли узкими лестницами, низкими коридорами, так не вязавшимися с просторной нарядностью зрительской части театра. Откуда-то доносились сдавленные завывания и звуки рояля: кто-то репетировал. Дунуло запахом пудры, пота, канифоли. Гримуборные. Зайцев на ходу приоткрыл дверь: тут же вскинули на него глаза трехстворчатые пустые зеркала. Никого. Он за руку втянул Аллу. Толкнул. Захлопнул позади себя дверь.
Алла была ошеломлена.
– Ты что?
Он отметил: а вскрикнула-то – шепотом.
По дороге с телеграфа он пытался представить себе этот разговор – свои реплики. Как будет сужать круги. Усыплять бдительность. Как ударит в лоб обухом внезапного – главного – вопроса. Так же, как он раскалывал подозреваемых бандитов. Врагов. Алла была врагом.
Но когда он увидел ее перед собой – этот чистый лоб, этот ясный взгляд, это лицо, все его навыки потеряли цену, все слова улетучились. Он только сумел выдавить:
– Что у тебя в Басковом?
– У меня?
Алла в миг поняла, что отпираться бессмысленно. Щеки ее жарко расцвели.
– Портниха, – пожала плечом она. – Частная. Я подрабатываю. Сажаю по фигуре. Клиентки разные. Из театра в том числе. Подрабатываю немного. …Боже мой, – она схватилась тонкими пальцами за виски, – представляю… Но зачем ты следил? Просто спросил бы. Ты же знаешь, как платят в театре… А там… Мы потихоньку… Чтобы без фининспектора…
Она громоздила одну ложь на другую. Но как естественно она выглядит, поразился Зайцев.
