Потом он сидел на кровати. Его все еще била крупная дрожь.
Паша вернулась с большой мутной бутылью. В стакане забулькало.
– Пей. Залпом.
Зайцев ахнул стакан, борясь с отвращением. Подождал. Сглотнул позыв к тошноте.
Паша подала второй:
– Пей еще.
Зайцев помотал головой: нет.
– Тебя где это черти носили?
– Я топиться ходил, Паша.
Она так и вскинула руки:
– Из-за Алки, что ли?
– Из-за нее.
Вот все, что Паше можно знать.
– Ну дурак, – потянула Паша. – Нашел тоже из-за кого. Пей.
Зайцев опрокинул второй стакан. Паша мягко ткнула его в плечо, он завалился на бок. Он еще почувствовал, что Паша, совсем как в детстве, тянет его за ноги и подтыкает одеяло. Под веками его вспыхнули картины: он тащит брыкающегося пса с собой под воду, мощные удары лап, кажется, нет сил сдержать животное, вокруг потоки серебристых пузырей – легкие человека превышают по объему легкие собаки; к тому же зверь не умеет задерживать дыхание…
И умер второй раз за нынешние сутки.
– У тебя, Зайцев, какой-то больной вид, – сочувственно произнес Крачкин справа.
– Да, паскудно выглядишь, – подтвердил Серафимов слева.
Самойлов обернулся:
– Вася, ну и выхлоп у тебя. Я прямо дышу и пьянею. Слушай, я понимаю, ты вчера культурно отдохнул, видать. Но ты бы мяту пожевал, что ли.
– Или кефира выпил, – подсказал Крачкин.
Зал быстро заполнялся. От каждого стука стульев Зайцеву казалось: взрывается его голова. От ропота голосов болели глаза. Он их прикрыл. Тотчас понеслись какие-то огненные шары. Потоки пузырей, мощные конвульсии сильного, обученного убивать животного. Он открыл глаза: как бы тут не сомлеть при всех. Похоже, жар.
Тело казалось легким.
Наконец и президиум за красной скатертью заполнился. Председатель позвонил в колокольчик, отчего Зайцев чуть не взвыл. Его ткнули в плечо, показали жестом дальше. Зайцев посмотрел: в дверях стоял Коптельцев, поманил его ладонью.
– Товарищ, по ногам же топчешь!
– Извините.
Зайцев выбрался из ряда под недовольными взглядами президиума.
– Извините.
Они с Коптельцевым вышли.
– Пойдем, – сказал Коптельцев. – Пошептаться надо.
– Прямо сейчас?
– Это быстро.
Они вышли на черную лестницу.
Коптельцев тотчас закурил. Сделал несколько затяжек.
– Ты зачем в питомник звонил?
Зайцев поразился, как быстро из питомника сообщили.
– Да так. Хотел узнать. Мыслишка одна пришла. Как усовершенствовать использование служебных собак в разыскной работе.
Он все еще надеялся найти Алексея Александровича. Раз собаки того не тронули, значит, он с ними в ладах. Значит, знает как. Немного в Ленинграде мест, где разводят служебных собак.
– М-м-м, – затягиваясь, посмотрел на него Коптельцев. Выпустил дым и добавил: – А Мартынова вычистили.
– Мартынова?
– А то ты удивился?
– Удивился.
– И не спросишь, почему не тебя?
– А я одним днем живу. Вдаль не заглядываю.
– Это правильно.
– А Мартынова почему?
Коптельцев прищурился, сбил ногтем пепел.
– А чтобы тебя здесь оставить.
– Зачем это я вам сдался?
– Мне ты на хрен не нужен.
– А кому нужен?
– Лучше спроси: в каком качестве.
– Ну?
– А паршивая овца нужна.
– Это я, что ли?
– На случай паршивых разных дел. После Петржака все, знаешь ли, ученые. Товарищ Медведь в этом тоже заинтересован.
Товарищ Медведь был начальником ленинградского ОГПУ. Бывшим шефом Коптельцева. Дружком товарища Кирова. Значит, разговор был серьезнейший.
– Ну спасибо. Паршивая, значит, овца.
– А ты оптимистично взгляни. Дела тебе будут поручать отборные. Работать будешь – сам.
– Ну спасибо.
– Пожалуйста. Работай. Показывай результаты. Все в твоих руках. Распутаешь – молодец. Ошибешься – так ты давно в роли покойника.
– Это не паршивая овца называется. А козел отпущения.
– Тебе видней. Профессор.
Значит, теперь его всегда будут ставить на такие дела, чтобы не подставить под удар больше никого. Отличная идея. Что ж, подумал Зайцев, одно располагает к оптимизму совершенно точно: ГПУ от него отстало. И похоже, больше не потревожит. Никогда.
– Что же мне делать теперь прикажешь?
– Не ошибаться.
Коптельцев загасил папиросу об подошву и кинул окурок в пролет:
– Идем, собрание там. Просветят тебя, новости расскажут.
– Какие еще новости?
В коридоре их окликнули из кабинета.
– А, Зайцев, как раз тебя. Из Эрмитажа. Срочно.
– Я догоню, – кинул он в спину Коптельцеву.
– Не точи там лясы, – отозвался тот, не обернувшись.
Зайцев взял трубку.
– Зайцев.
– Товарищ Зайцев! – голос Татьяны Львовны звучал как-то девически-звонко. Видно, и на нее действовала весна. У Зайцева сразу заболело за левым глазом. – Товарищ Зайцев! Аукцион Лепке провалился!
– Куда?
– Полный провал! – ликовала Татьяна Львовна. – В связи с напряженной экономической обстановкой в мире, – занудела она своим экскурсоводческим голосом, – особенно осложнившейся в Североамериканских штатах, богатых покупателей осталось немного. Вы понимаете?
– Нет.
– Наши картины не удалось продать. Не все, – поправилась она. – Они вернутся в Ленинград. Конечно, что-то продали. Увы. Но! Многое и вернется. Нам уже передали телеграфом вчера.
Она стала радостно выкрикивать названия.
– Как вы сказали? – переспросил Зайцев. – «Наказание охотника»?
