Однажды он позвал нас окапывать каштаны. Мы с папой посадили в балке три деревца и каждое лето окапывали их, а если не было дождей — поливали. На этот раз мне вздумалось пойти босиком. Бабушка не пускала, а я заупрямилась — в сандалиях жарко. Папа сказал:
— Сумеешь выдержать характер? Иди.
Топать по теплой пыли было приятно, но как неудобно оказалось нажимать на лопату босой ногой! Папа окапывал свое дерево не торопясь, чтобы не обогнать нас, и все поглядывал на меня — не сдамся ли. А меня охватил азарт: а вот смогу! выдержу! Когда я в последний раз нажала горящей от боли ногой на лопату и перевернула последний пласт земли, меня распирала радость — победившего упрямства? Или первого преодоления?..
— А домой пойдем полями, — предложил папа.
И поглядел на мои ноги.
Стерня успела выгореть и жестко колола ступни. Папа первым перепрыгнул через копну, за ним Гуля. Стиснув зубы, разбежалась и я. Ох, как больно приземляться! Но я прыгала и прыгала вслед за ними. Только не заплакать! Только выдержать!
Когда бабушка, охая над моими в кровь расцарапанными ногами, заставила меня опустить их в таз с теплой водой, папа сказал:
— Ничего, до свадьбы заживет. А характер у нее есть!
Сколько событий детства забыто, а тот день крепко запомнился ощущением особенного, изнутри пришедшего счастья.
Нет, быть кисейными барышнями мы не собирались. Но гимназия — это казалось само собою разумеющимся. И вдруг… Мы ринулись со всех ног, стоило папе поманить нас на диван, где он обычно рассказывал нам разные истории. На этот раз он сказал, что мы уже большие и что ч е л о в е к д о л ж е н с а м в ы б и р а т ь с в о й п у т ь. Кисейные барышни мечтают танцевать, выйти замуж и всю жизнь ничего не делать. А человек должен приносить пользу людям, родине, иначе он не человек.
— Я хочу, — сказал он, — чтобы вы сами выбрали себе профессию и выросли людьми. Ну-ка, кто кем хочет быть?
— Я — доктором, — не медля сказала Гуля.
Мы любили доктора Федотова, папиного лучшего друга. Федотов был корабельным врачом и вместе с папой о б ъ я в и л б о й к о т офицеру, который ударил матроса, — с тем офицером никто не здоровался и не разговаривал, так что ему пришлось перевестись на другой корабль. А Федотов был толстый, веселый и с нами говорил нормальным голосом, как со взрослыми, — сюсюканья мы терпеть не могли.
Я бы тоже сказала «доктором», но Гуля меня опередила. По-настоящему мне хотелось стать моряком, не военным, а как дядя Леша — дальнего плавания. Чтобы штилевать сорок дней в Индийском океане, побывать в Сингапуре, Австралии и в загадочном Гонолулу, увидеть колибри, слонов и кенгуру, чтобы стоять в десятибалльный шторм на мостике, а при крушений покидать корабль последней… Но в моряки девочку не возьмут. Кем же мне быть? И тут я вспомнила: однажды вечером папа показал нам Большую и Малую Медведицу и другие созвездия и рассказал, как определяют по ним курс корабля и как ученые-астрономы в больших башнях — обсерваториях — в большие подзорные трубы изучают звезды.
— Я буду астрономом! — Ответ звучал гордо.
Возможность разных — и самостоятельных! — решений была самым впечатляющим открытием моего детства.
Путь был выбран. Теперь надо было начинать его — с приготовительного класса.
Мама искала домашнюю учительницу. Когда приходили по объявлению учительницы, мы подслушивали под дверью и подглядывали в замочную скважину. Одна нам показалась злющей, другая — скучной. Видимо, и маме тоже. Но вот пришла молодая, веселая, к тому же студентка!
— Почему же вы остаетесь на зиму в Севастополе? — спросила мама.
Шел такой оживленный разговор, и вдруг тишина. Боже мой, почему? И какое маме дело — почему?
— Ольга Леонидовна, вы, наверно, слышали… о студенческих событиях?
— Понимаю, — после паузы сказала мама.
Мы не поняли. Но, если гипноз доступен детям, в эту минуту все силы гипноза обрушились на маму через замочную скважину. И мама сказала, что надо учить нас по программе приготовительного и первого класса гимназии, чтобы весной мы сдали экстерном экзамены.
— Значит, и «закон божий»? — тихо спросила студентка.
У нас в семье религию не признавали, а церкви мама боялась, считая, что там можно подхватить инфекцию.
— Придется, — сказала мама.
Снова заминка. Что еще?!
— Мне не трудно, Ольга Леонидовна. Но тут есть одно обстоятельство. Я еврейка.
И снова тишина. Тишина. Тишина.
— Это дело совести, — огорченно сказала мама, — конечно, если вам не позволяют ваши убеждения…
— Ах, при чем тут убеждения! Может, вы сочтете неудобным…
Гуля смотрела на меня своими большими глазами. Я — на нее. Что такое еврейка? И почему неудобно?
— Мы же интеллигентные люди! — воскликнула мама. — Это чистая формальность, что делать, если полагается по программе!
Они еще поговорили и посмеялись, затем мама негромко позвала нас, видимо отлично зная, что мы под дверью. Мы чинно вошли и вообще вели себя как образцовые девочки, даже сделали изысканные реверансы. А со следующего дня начали заниматься с Софьей Владимировной — лучшей из учительниц, каких я когда-либо знала.
