Как и на прежнем месте, ни один домик не стал рядом с другим. Хоть на дыбы, да не так, как все. Вероятно, бесконечная возможность заселения окружающего пространства действует на людей анархически.
У своего домика Марья Ивановна уже растопила печурку. Всем было известно, что она собирается печь пирожки с капустой. Невиданная роскошь! Злые языки утверждали, что капусту за пол-литра водки привез тракторист Гарька, ездивший ночью на базу за горючим. Конечно, все это делалось ради приезда сына.
В отряде Вячеслава встретили настороженно.
— Что сын, что отец — одна сатана, — говорила Любка. — Не пойму, как старику денег не жалко — тащить сына сюда?
Остальные отнеслись проще. Приехал — значит, надо было, а у нас и своих дел хватает. Вячеслав тоже никем не интересовался. Он и все остальные жили словно в двух разных измерениях.
Про себя я этого сказать не могу. С самого начала я стала здесь своей в самом лучшем смысле этого слова. Наверно, это и дало мне силы уйти от всего, что окружало меня прежде.
А Вячеслав — странный парень. Ехал к отцу, а поглядишь, словно и не рад. Дома бывает редко. Охотник он тоже никудышный: за все время и пары кедровок не убил, да у него и ружья-то своего нет. Но что-нибудь же привело его сюда? Он бродит среди людей, как человек, впервые попавший в лес.
Яша, с которым мы очень подружились, несколько раз пытался «разговорить» Вячеслава, но у него тоже ничего не вышло.
Меня он пока что исподволь приучает обращаться со своим «хозяйством» — подстанцией. Все не так уж сложно, как я думала. Конечно, лишь до тех пор, пока рядом Яша. Впрочем, я и не представляю, что мне в ближайшем будущем придется возиться с этим самой. Все это — потом, а пока — дела сегодняшние, необходимые.
Я раздумывала над тем, как бы нам поудобнее поставить стол, когда в дверь заглянул Вячеслав.
— К вам можно?
— Заходите. Здесь разрешения не спрашивают.
Он повертелся и неуверенно сел на чурбан, заменявший нам табуретку. Спросил раздраженно:
— Лена, может, вы скажете, на каком языке надо говорить со здешними людьми? По-русски они явно не понимают. Спрашиваешь человека, а он только «да» или «нет».
— Так ведь людям понять надо, чего вы от них хотите и кто вы сами. Если б вы хоть что-то делали полезное… Понимаете, это тайга, здесь нельзя иначе.
— А если я приехал просто отдохнуть? Почему никто не хочет понять этого?
«Потому что все чувствуют, что за этим прячется что-то еще», — хотела я сказать, но промолчала.
Он рыскнул глазами по сторонам, нервно дернулся:
— Черт! Сигареты забыл… У вас нет?
— Я не курю.
Про себя я отметила, он уже раза два спрашивал меня об этом.
Он о чем-то подумал. Оглянулся.
— Слушайте, мы здесь одни. Сознайтесь: вы ведь работаете на какую-то редакцию?
— Нет, Вячеслав, я не журналист и быть им не собираюсь. Я только то, чтобы видите.
Как все-таки в нем много отцовского! Да, он наследник, он уже во всем ищет выгоду. Жаль. Мне казалось, что в нем больше наивности, свежести. А так… Кончит институт и пойдет к людям, а что он им принесет? Отцовскую копилку?
— Лена, я не понимаю вас. Как вы живете здесь, ради чего?
В открытую дверь заглядывали сумерки. Вдруг донеслись звуки вальса. Это Яша наладил свой приемник. Пятая симфония Чайковского в тайге. Разве такое можно представить себе в городе?
— Ищу страну Синегорию, Вячеслав, — спокойно. ответила я.
Темная фигура на мгновение заслонила дверь. Вячеслав ушел, не сказал ни слова…
Вечером под потолком неуверенно зажглась лампочка. Вероятно, она просто забыла, как это делается. Обычно подстанция далеко, где-нибудь на линии. Сегодня линия проходит около «бабьей республики», и мы чувствуем себя цивилизованными людьми: у нас есть электричество.
В дверь заглянула Ганнуся.
— Леночка! Идите к нам. Сейчас последние известия будут. — И побежала еще за кем-то.
Уже уходя, я опять увидела Вячеслава. Он лениво швырял с берега камешки, пытался «испечь блин», но у него ничего не получалось. Камни тонули сразу.
Он повернул голову:
— Куда это вы?
— Последние известия слушать. Идемте.
Протиснувшись кое-как в комнату, я невольно подумала, что радио изобрели не для больших городов, а именно для нас — тех, кто не купит газету и не выключит надоевший репродуктор.
Лица у всех были затаенно-радостные и удивительно хорошие — как накануне праздника. Вежливые Яшины руки казались нестерпимо медлительными.
И вот в писке морзянки возник голос Большой земли. Строгий, размеренный, как бой курантов, голос, который вот уже столько лет сообщает вам о самой большой радости и самом большом горе. Все переглянулись: о чем же сейчас?
— Это передают проект новой Программы партии. Тише, товарищи, — предупредил Алексей Петрович.
Но и так было тихо. Слушали все, но каждый по-своему.
Яша аккуратно записывал что-то в блокнот. Зеленоватый свет от шкалы приемника освещал сосредоточенное, как на экзамене, лицо.
Ганнуся сидела рядом, прикрыв глаза ресницами. Темные стрелки бровей сомкнулись у переносицы.
