Он притянул к себе Анну, посадил на колени и стал гладить ее живот. Ленке лицезреть эти тихие семейные радости было ни к чему, у нее и своих хватало, поэтому она с чувством выполненного долга отправилась домой, сказав, что завтра около двенадцати за Анной заедет и пусть Стас ни о чем не волнуется.
В Питере дела пошли совсем не так, как надеялась Анна. Переполошившаяся родня со своими такими лишними сейчас советами и жизненными сентенциями ее только раздражала. И вообще, ничего само собой не утряслось и не образовалось, а стало только еще хуже, и уже вечером следующего дня ее мать, украдкой вытирая слезы, звонила в неотложку.
В сумерках Анна даже не рассмотрела, куда ее привезли. Она только поняла, что маленькое двухэтажное здание больницы находится не слишком далеко от центра города.
В приемном покое народу не оказалось, но весь первый этаж был забил- женщинами от семнадцати до сорока. Из обрывков их разговоров Анна поняла, что попала в абортарий, и так перепугалась, что чуть было не удрала прямо в халате и тапочках.
Но появилась кругленькая нянечка в завязанном под подбородком цветном ситцевом платочке и повела Анну на второй этаж по мраморной пологой лестнице. Морщинистое спокойное лицо нянечки, а в особенности ее туго накрахмаленный и ладно повязанный платок немного успокоили Анну. Поднимаясь по лестнице, она даже развеселилась: на широкой площадке между первым и вторым этажами, оттеняемый траченной молью красной бархатной драпировкой от стены, стоял бронзовый бюст вождя мирового пролетариата с отполированной до блеска прикосновениями сотен женских рук лысиной. То есть аккурат между абортарием и гинекологическим отделением, в нескольких шагах от помещения с табличкой «Смотровая»…
Такой домашний советский абсурд немного отвлек ее от тяжелых мыслей, а большая, на двенадцать коек палата даже понравилась абажурным светом свисающих на длинных шнурах ламп и тихим, умиротворяющим воркованьем по углам: здесь женщины лежали на сохранении.
Анне досталась свободная кровать возле единственного узкого, но довольно высокого окна. За окном этим сгущался сумрак, полоса света выхватывала только тополь, сквозь верхушку которого проглядывали не до конца погасшее апрельское небо и одинокая звезда в нем.
Ей поставили капельницу, дали лекарства и сказали, что завтра будет врач. А скоро пришла нянечка и погасила свет. Отбой наступал здесь ровно в одиннадцать. Анна лежала и видела черно шевелящиеся ветви тополя, звезду, то возникающую, то ныряющую назад, в мелкую, едва нарождающуюся листву, и ничего, кроме оглушительного одиночества и сознания несправедливости всего сейчас с ней происходящего, не ощущала. Даже любовь ее к Стасу как бы притупилась. Так притупляется одна боль под наплывом другой, более сильной.
Так она лежала и, наверное, начала уже засыпать, потому что звезда за окном вдруг разрослась в целое звездное небо, ветви тополя превратились в летящие ночные облака а зачаточный шум тополиной листвы стал шумом прибоя, и все вдруг оказалось так как было четыре месяца назад, на море, когда в мире ничего не было, кроме ее любви к Стасу и его любви к ней.
…Утром Анна посмотрела в окно и ахнула: сомнительно-богоугодное заведение, в котором она пребывала, находилось во дворе семинарии Александро — Невской лавры, в одном из двух флигелей. Во дворе по молодой зеленой травке прохаживались семинаристы в черных, перехваченных кушаками рясах, и в какой-то положенный час зазвонили колокола. Анна обернулась с веселым блеском в глазах и возгласом: «Ну, надо же!» Однако никого из находившихся в палате женщин такой порядок вещей не удивлял, а может, они просто привыкли.
После обеда пришла ее мать, принесла кое-какую одежду и продукты, поскольку в больницах кормили скудно и невкусно, и сказала, что и вчера вечером, и сегодня утром звонил Стас. «Он, — сказала мать, — хотел все бросить и приехать, но я сказала, как велела ты дочка, чтобы ни в коем случае, что ты против, что ты умоляешь его не ехать, но, знаешь, доченька, зачем все это, зачем ты все усложняешь, нет — нет, только не волнуйся, я все сделала, как ты велела, и он будет сегодня опять звонить, и сказал, что напишет тебе».
Анне был прописан строгий лежачий режим.
Она и лежала. Читала, слушала, как переговариваются соседки, делясь друг с другом женским опытом. Иногда кого-то выписывали, и счастливицу встречали родители, или муж, или все вместе. Некоторых не встречал никто. Они просто собирали вещи и уходили.
Дольше всех лежала здесь Регина, полная и не очень молодая женщина с полиомиелитными тонкими ногами. Она вперевалочку ловко двигалась по проходу между кроватями, одной рукой опираясь на палку, а другой прикрывая рукой свой уже немаленький живот, и всегда настроение у нее было улыбчивое, спокойное. Потому, наверное, что едва ли не каждый день навёщал ее муж, высокий, симпатичный и абсолютно здоровый мужчина.
Время от времени кому-то становилось плохо. Видимо, лекарства не помогали, или что-то в организме не было готово к ребенку, или ребенок нс был готов к приходу в этот мир.