Тревеньону был двадцать один год – в этом возрасте юноша исполнен радости жизни, ему претит сама мысль о смерти, и человек, которому предстоит взойти на эшафот, вызывает у него ужас. Ему была непонятна сдержанность адмирала: ведь и он еще молод. Адмиралу едва минуло тридцать, он был высок, хорошо сложен, энергичен и хорош собой. Сеймор вскочил, приветствуя друга. Те несколько мгновений, что они пробыли наедине, молодой человек не успел вставить и слова. Адмирал с важностью говорил об их дружбе и, тронутый печалью графа, пытался подбодрить его, заверяя, что смерть не так страшна тем, кто не раз смотрел ей в лицо. По его словам, он распрощался с леди Елизаветой в письме, которое писал всю ночь. Лорды из регентского совета запретили ему писать, у него не было пера и чернил, но он соорудил нечто вроде пера из золотого шитья аксельбантов и написал письмо своей кровью. Не понижая голоса, он сообщил Тревеньону, что заложил письмо в подошву сапог, и лицо, которому он доверяет, позаботится о его сохранности после казни. При этом на губах у него появилась странная улыбка, и лукавая искорка мелькнула в прекрасных глазах, немало озадачив Тревеньона.
Они обнялись на прощанье, и Тревеньон вернулся в свою тюрьму. Он молился за друга и ломал голову над излишней и весьма неосторожно доверенной ему тайной о прощальном письме. Позднее он все понял.
Адмирал, прекрасно разбиравшийся в людях, сразу сообразил, что отнюдь не из добрых чувств Тревеньону позволили нанести ему прощальный визит. Лорды из регентского совета надеялись, что Сеймор не упустит возможности передать принцессе послание, которое ее скомпрометирует, и поставили у двери шпионов – слушать и доносить. Но Сеймор, разгадав их замысел, воспользовался случаем и сообщил им о письме, специально для них предназначенном, выдержанном в таком тоне, что его публикация восстановила бы репутацию принцессы.
Это было последнее доказательство преданности Сеймора. И хоть письмо так и не было обнародовано, оно, возможно, сыграло свою роль – положило конец гонениям, коим подвергалась принцесса. Но та же завистливая злоба, из-за которой пролилась кровь Сеймора, запятнала репутацию принцессы грязными сплетнями о ее связи с адмиралом.
Через несколько месяцев после освобождения Тревеньон решил удалиться от двора, убившего в нем веру в человека, и, прощаясь с принцессой Елизаветой, сообщил ей о письме. И эта тоненькая девушка шестнадцати лет со вздохом и горькой улыбкой, способной состарить и женщину вдвое старше, повторила, хоть и в ином тоне, уклончивую фразу, сказанную ранее об адмирале:
– Он был очень умен и очень неблагоразумен, господь да упокоит его душу.
Возможно, Тревеньону пришелся не по душе этот реквием, и когда принцесса предложила ему остаться при дворе, он с удовольствием ответил, что регентский совет этого не допустит. Единственным желанием Тревеньона было поскорей покинуть двор. Он был на волосок от смерти и познал жестокую реальность за внешним блеском дворцовой жизни – непомерное тщеславие, зависть, стяжательство, низкие страсти. Все это вызывало у него отвращение, и Тревеньон отказался от собственных честолюбивых помыслов.
Он уехал в свое отдаленное корнуолльское поместье и стал хозяйствовать на земле, что его отец и дед передоверяли своим управляющим. Лет десять спустя он женился на девице из рода Годолфинов. Молва нарекала ее первой красавицей, в которую все влюблялись с первого взгляда. Если она и впрямь была так хороша собой, это было ее единственное достоинство. Ей самой судьбой было предназначено сделать графа Гарта еще большим мизантропом. Глупая, пустая, капризная, она заставила его убедиться на собственном опыте, что не все то золото, что блестит. Лет через пять после заключения их несчастливого брака она скончалась от родильной горячки, подарив ему единственную наследницу.
Графу было достаточно лишь раз увидеть теневую сторону придворной жизни, чтоб навсегда от нее отказаться, то же самое произошло и с опытом семейной. И хотя он остался вдовцом в тридцать шесть лет, Тревеньон больше не искал счастья в браке, как, впрочем, и в чем-либо другом. Он рано устал душой – нередкий удел людей мыслящих, наделенных склонностью к самоанализу. Он пристрастился к чтению – книги всегда его привлекали – и собрал у себя в поместье прекрасную библиотеку. Шли годы, и Тревеньона все больше и больше увлекало то, что происходило в прошлом, то, что, по мнению философов, могло бы произойти, и все меньше – то, что происходило сейчас. Он пытался найти в книгах ответ, в чем заключается смысл жизни, а это занятие, как ничто другое, отчуждает человека от реальной жизни. Он все больше замыкался в себе и почти не замечал текущих событий. Религиозные распри, раздиравшие Англию, оставляли его равнодушным. И когда черной тучей над страной нависла угроза испанского вторжения, когда все вокруг вооружались и готовились отразить его, граф Гарт, уже немолодой теперь человек, по-прежнему не проявлял никакого интереса к миру, в котором жил.
