«Я могу говорить, — сказал он, — четырьмя голосами. Я могу обращаться к Тебе как молодой крестьянин, ставший колесничим и возвысившийся до положения Командующего-Всеми-Войсками, начальника Отрядов Амона, Ра, Птаха и Сета во время правления Рамсеса Второго; я могу поведать Тебе, как в своей второй жизни я был самым молодым Верховным Жрецом в Фивах в годы старости того же Рамсеса Второго. Точно так же, я могу рассказать о третьем Мененхетете, ставшем самым богатым из богачей. Родившийся в правление Мернептаха, он жил во времена Сиптаха, Сети Второго и других Фараонов, таких как Сетнахт. Теперь, если Ты пожелаешь, я могу говорить от имени того, кем являюсь здесь — Твоего Мененхетета, знатного человека, Полководца, а позже — знаменитого врача. Я могу, если Ты захочешь услышать об этом, рассказать о заговоре против Твоего отца или о коротком и бесславном пребывании на троне Рамсеса Четвертого, Рамсеса Пятого, Рамсеса Шестого, Рамсеса Седьмого и Рамсеса Восьмого, мы всех их потеряли за двадцать пять лет, да продлится правление Твоего Величества дольше всех Их, вместе взятых».
Мне часто говорили, что высшим знаком достоинства, который мог себе позволить человек, является возможность в полный голос говорить о значимости его звания и о своих свершениях. Однако речь моего прадеда была такой короткой, что показалась грубой, а последовавшие за ней слова привели нас в еще большее замешательство. Они шли вразрез со всеми обычаями обращения к Фараону. Теперь он сказал: «Дважды-Божественный-Дом, Ты говоришь о том, что счастлив видеть меня. Сегодня, однако, Ночь Свиньи. Посему я осмелюсь сказать, что до этого дня Ты не приглашал меня к Своему Двору на протяжении семи лет Своего Правления. Сейчас же Ты сообщаешь, что высшим удовольствием для Тебя явился бы рассказ о подвигах Твоего предка Рамсеса Второго в Битве при Кадеше. Я чувствую горечь невысказанного на языке за своими зубами. Семь лет я ждал, имея в своем сердце больше, чем любой человек в Твоем Царстве. Однако мой Правитель ни разу не призвал меня».
Хатфертити поперхнулась словами, застрявшими у нее в горле.
Однако звук голоса Фараона был чист, как будто Он наконец видел перед Собой человека, мысли которого были созвучны Его собственным.
«Говори еще», — приказал Он.
«Добрый и Великий Бог, мои слова могут вызвать Твою ненависть».
«Я желаю слышать их».
«Из тех при Твоем Дворе, кто смеется надо мной, Ты — первый». «Это не так».
«Это не так сегодня вечером».
«Да, действительно, Я не смеюсь над тобой в этот вечер. Я смеялся над тобой в другие вечера».
«Отголоски, — сказал Мененхетет, — этого хорошего настроения докатились до меня».
Птахнемхотеп кивнул. «Я не знаю никого при Моем Дворе, — сказал Он, — кто бы не испытывал к тебе определенного уважения. Они, безусловно, тебя боятся. И тем не менее ты даешь повод для множества злых насмешек. Есть ли у тебя какие-то соображения о причинах подобных разговоров?»
«Я хотел бы, чтобы причины изрек Твой голос».
«Полагают, что тайные привычки нашего достопочтенного Мененхетета неприятны».
«Они отталкивающи, — ответил мой прадед. — Я известен как выродок, поедающий помет летучих мышей».
«Ну вот, — сказала моя мать, — он произнес это вслух».
«Летучие мыши, — сказал Мененхетет, — это грязные создания, истеричные, как обезьяны, беспокойные, как паразиты».
«Кто может не согласиться с этим? — сказал наш Фараон. — Вероятно, легче говорить о тебе с издевкой, чем понять твою привычку».
Они посмотрели друг на друга, как мужчины, чье молчание говорило слишком многое.
«Делаешь ли ты это, — спросил Фараон, — занимаясь магией?»
Мененхетет кивнул: «Я желал использовать то, что постиг в других существованиях».
«И это тебе удалось?»
«Были времена, когда я не мог отказаться от поиска ответов на интересовавшие меня вопросы. Поэтому я оставил попытки не внимать голосу, говорившему мне об откровениях, которые содержатся в невыразимом отвращении, вызываемом летучими мышами».
«И ты пошел к своей цели?»
«На протяжении нескольких недель много лет назад я исследовал этот вопрос, это так. Один раз, затем второй я съел эту омерзительную смесь. Сейчас мне оскорбительно говорить об этом, но тогда мне это представлялось необходимым, и мне пришел ответ, которого я искал. Он был менее значим, чем я предполагал, и на этом можно было бы закончить, если бы доверенный слуга, помогавший мне в подготовке церемонии, не счел возможным рассказать о ней своему приятелю. Никому нельзя доверять полностью. К концу следующего дня весь Мемфис лихорадило от этой сплетни. Не думаю, что среди знати остался хоть один юнец, который бы не слыхал об этом. И я, желавший употребить то, что узнал…»
«Для чего?»
