— Именно тогда Я решил вверить Себя старому ремесленнику Птаху, Моему тезке. Если нельзя доверять ни одному Смотрителю, то да будет так — лишь воды, поднимаемые шадуфом, управляться с которым буду Я Сам, будут уносить Мои извержения. Из предосторожности трубы в саду Я приказал выложить разным работникам, отрезок за отрезком, а желоб разместить здесь. Никто не видел устройства в целом. Теперь воды стекают в Мой сад прямо за этой стеной, и, знаешь ли, все работает. Мои земельные участки, борозда за бороздой, получают себе ручейки от этой маленькой речки. Когда появляется необходимость в новом потоке, Я выливаю очередное ведро, — что Он и сделал, и из отверстия в троне вырвалась муха, возбудив своим жужжанием воздух между ними. — Все это требует, как ты понимаешь, облагораживания воздуха, и те слепые негры, что все здесь чистят, просто ошеломлены таким количеством благоухающего воздуха. Они знают, что в этой комнате не принимают гостей. Однако никогда Мои травы и овощи не были лучше. Этой ночью их подавали всем нам. Ты мог почувствовать: эти лук и капуста околдовывают».
«Несомненно», — сказал Мененхетет.
«Скажи Мне: слышал ли ты когда-нибудь о протоке, какую создал Я?» «Ни разу».
«Я так и знал, что она есть только у Меня. Иначе Я не испытывал бы такого страха, когда решился на эту перемену. Я хочу спросить: одобряешь ли ты то, что Я сделал?»
«Я не знаю».
«Ответ достойный Хемуша».
«Я должен сказать, что боюсь злой судьбы. Она может ослабить все сущее. — Мой прадед поклонился. — Когда Рамсес Второй назначил меня на службу к Его Великой Царице Нефертари, Она показала мне прекрасное зеркало. Это было первое настоящее зеркало, в которое я когда-либо глядел, и я сказал: „Это изменит все сущее". Так и случилось. Сегодня Египет слаб. Мне кажется, подобный слив взболтает содержимое слишком многих горшков».
«Нет, тебе не нравится то, что Я сделал, — Птахнемхотеп вздохнул. — Что ж, ты имел храбрость сказать Мне это. Однако Мне хотелось бы, чтобы тебе это понравилось. Я чувствую Себя пленником, настолько Я связан привычками Моих предков. Иногда Я думаю, что все зло наших Двух Земель началось с тех привычек, что связывают Меня. Затем Я говорю Себе: вероятно, Я недостоин быть Фараоном».
Мой прадед мягко ответил: «Ты ждешь от меня, что Я скажу, что достоин?»
«Ты прав. Я тот, кто не думает хорошо об этом Фараоне. Но ведь в иные ночи Я не верю, что Боги на самом деле являются Моими предками. В такие ночи Я не ощущаю Себя близким к Ним, а также не чувствую, что Мой Народ любит Меня. А ты?»
«Ты призвал меня, — ответил мой прадед, — после семи лет пренебрежения и хочешь, чтобы Я любил Тебя. Не знаю, могу ли Я. Нужно служить Фараону, чтобы выказывать искреннюю преданность. Нужно, чтобы Он верил тебе».
«А Я никому не верю?»
«Не могу сказать».
Птахнемхотеп коснулся пальцем крыла Своего носа. «Я вижу, — сказал Он, — что Моя откровенность должна сравняться с твоей. Я не собирался, но теперь буду говорить с тобой. Я должен с кем-то поговорить. Ибо все эти годы Я не давал Своему языку волю, и Мое сердце похоже на покой, который никогда не открывали. Я боюсь, что за этой дверью все уже готово зачахнуть».
Теперь, как и обещал, Фараон говорил долго, или его речь показалась мне долгой из-за смены чар, под воздействием которых Я пребывал. Мои родители молчали, лишь неустанно плясали светлячки, и ритм их танца так очевидно вторил голосу Фараона, что Я действительно мог видеть Его и моего прадеда необычайно ясно.
