Затем стемнело, и я понял, что в этом море пребывает много Богов и Богинь и Их чувства изменчивы. Определенно, змеи, поднимавшиеся из воды, теперь разбивались о берег с большей силой, производя звук, напоминавший гром. Брызги начали щипать мне глаза. Я был счастлив, когда поднялся на холм, отдаливший меня от подобного коварства, однако когда вылез из колесницы, чтобы переставлять колеса с одной гладкой площадки на другую, то понял, что холм представляет собой цельную скалу и что рабочие — в те давние времена, пожалуй, при Тутмосе Третьем, или это было ближе к началу, при Хуфу? — трудились на протяжении многих лет, чтобы вырезать эти ступени на дороге к Тиру. Это была настоящая лестница, и она могла бы произвести на меня большее впечатление, если бы наши египетские творения не были бы несравненно величественнее. Все же я узнал о море еще одну истину. Ибо в темноте вода ударила в стену под дорогой, и, ощутив, как дрогнула скала, я вспомнил чувство, которое испытываешь, когда стоишь на низкой стене крепости, ворота которой пытается пробить тараном осаждающая ее армия. Брызги долетели сюда, на высоту в пятьдесят или почти сто локтей над морем, и, когда я взглянул вниз, в почти кромешную тьму, у Великой Зелени был миллион, бесконечное число ртов с белой пеной на всех них, и она рычала и чавкала и цеплялась за берег, как лев, терзающий свою добычу. Пока я был поглощен этим зрелищем, самый большой водяной змей, которого я только видел, величиной с Нил, нанес страшный удар и, к счастью, разбился о скалу, но громадный осколок каменной стены издал стон, с треском выломился из своего гнезда и упал в море. Я так сильно дрожал от этого посягательства на мою дорогу и от беспредельного гнева настоящих Богов Великой Зелени, который смог почувствовать, что задумался, осмелюсь ли я завтра утром взойти на корабль и поплыть по таким змеям на расположенный на острове Новый Тир. Могу лишь сказать, что, как только мы перевалили через холм, дорога, к моему облегчению, повернула в глубь берега, и я разбил лагерь, поел вместе с лошадьми немного влажного зерна, а затем заснул, дрожа в своей промокшей одежде.
Наутро мне открылся новый прекрасный вид. Горы теперь отодвинулись от моря, и мой взгляд мог охватить пространство узкой долины с полями, ухоженными, как сады, и рядами оливковых деревьев. Вдали на песке раскинулся город. Напротив него далеко в воде высились башни другого города, который, казалось, растет из самой Великой Зелени. Я знал, что город на берегу — это Тир, а тот, в воде — Новый Тир и что там я узнаю многое о Царе Кадеша, по крайней мере я на это надеялся. Несмотря на стоны дышла, трущегося о кожаные ремни, на обратном пути к берегу моя колесница издавала неплохие звуки».
«Милостивый и славный Птахнемхотеп, — сказал мой прадед, — когда Ты говорил о лиловых улитках, я молчал и не рассказал о том, что довелось мне пережить в Тире и Старом Тире. По правде говоря, я почти забыл об этих улитках и о том, как они воняют. И не могу понять, как это могло случиться, ведь из-за их гниения старый город распространял смрад, все более ощутимый при приближении к нему, а на его узких улицах приходилось зажимать нос. При этом пурпур на мостовой каждой улицы, на которой располагалась красильня, был таким ярким, что от него болели глаза. Во влажных от струек пурпура плитах можно было увидеть отражение неба. И все-таки тяжкий запах от этих несчастных улиток был таким омерзительным, что, когда я въезжал в ворота города, я прежде всего подумал о том, что я попадаю в него через квартал нищих. Мой нос обонял по меньшей мере дуновение проклятья, что приходит с гниющими зубами. Ты бы подумал, что подобный запах способен погубить перо Маат, однако вызываемое им отвращение было столь совершенным, что впервые за много дней мои лошади принялись резвиться друг с другом. Поскольку их ласки могли развалить мою убогую повозку, мне пришлось сойти на землю и удерживать My и Та, что немало позабавило зевак. Представьте второе обстоятельство, которое вызвало мое изумление. Никогда я не видел так много хорошо одетых людей на улице со столь мерзким запахом. То была цена здешнего богатства — приходилось дышать этим воздухом.
