— Мененхетет свел руки вместе и положил лицо в чашу, образованную ими, как будто желал пить из прошлого.
— Таковым было тогда положение наших дел: с каждой стороны Усермаатра имел по Царице. Нам предстояли большие перемены. Однако я не ожидал, что первая же свалится на меня. Усермаатра пришел к решению отослать Аменхерхепишефа подальше от Дворца. Его Первая Царица и старший сын должны были быть разъединены. Однако Он не осмелился отправить Его на новые войны в Ливию без повышения по службе. Поскольку мой чин был выше, чем у Принца, Усермаатра решил передать его Ему».
«Не сказав тебе ни слова?»
«Мне надлежало войти в Его бедственное положение. Он строил далекоидущие планы относительно Своего Третьего Празднества Празднеств, до которого еще оставался почти год, но предполагалось, что это будет самый крупный из праздников за Его правление. И вот Он жил в страхе, что умрет в том году, так как носил большую тяжесть в душе из-за того, что делал. Для праздника Он строил огромное помещение — Зал Царя Унаса, однако Он пришел в ярость, когда обнаружил, что для того, чтобы добыть камень в верховьях реки и доставить его из каменоломни, потребуется два года. И Он принял решение разобрать Храм Тутмоса в Фивах и, что еще хуже, Храм Сети в Абидосе. Он собирался использовать камни собственного Отца! Лишь они да камни Тутмоса оказались подходящим белым камнем. Не могу вам описать, какое количество жрецов должно было ежедневно присутствовать при этих разрушительных работах, пока вынимались камни, а их проклятья снимались с помощью молитв жрецов. Иногда старые надписи скалывали. Еще молитвы! Бывало, что исписанной стороной камень поворачивали к стене, и тогда высеченные на нем слова оказывались спрятанными от глаз. Сколько великих имен было таким образом захоронено в Праздничном Зале Царя Унаса!
Итак, к страху, который Он испытывал перед Нефертари, добавился ужас от того, что Он осмелился сдвинуть эти огромные глыбы. Помню, как в день, когда Он взял меня с Собой на эти работы с камнем, позже Он провел меня в Свою спальню в Маленьком Дворце — великая честь, ибо обычно туда никого не приглашали, кроме Его Первой и Второй Царицы. Все же перед тем, как перейти к сути разговора, Он долго говорил о заговорах и кознях.
Надо сказать, что сердце моего Фараона было не таким, как у других людей. Если наши сердца сделаны из веревок, то ни у кого не нашлось бы на них таких крупных узлов, как у Него. Его гнев и Его страх, Его дыхание и Его наслаждение — все это переплелось друг с другом так крепко, что Он никогда не знал причины того, что делал, но делал все с огромной силой. Мощь всего, что проходило через Его сердце, была столь велика, что могла ранить сам воздух. Не думаю, что Он ощущал хотя бы дуновение Своего истинного страха перед Нефертари или Аменхерхепишефом, и все же, не ведая его подлинной причины, Он чувствовал ужасный страх. Страх этот был так велик, что Он даже заговорил со мной о нем: „Придет день, — сказал Он, — все три времени которого будут нести Мне ужасное несчастье. В те часы кто-то попытается убить Меня". Он верил, что кто-то из женщин в Его Доме Уединенных мог знать убийцу.
Я ощутил Его ужас. Он не вонзался Ему в грудь, подобно острию меча, но скорее отравлял Его мысли. В тот день Он вновь и вновь говорил о заговорах, и хотя тогда я этого еще не понимал, теперь я могу говорить о природе Его страха. Из-за того, что перед Фараоном проходят столь многие, Его память не может быть хорошей. Для того чтобы помнить, человек должен быть в состоянии оглянуться назад. Но Фараона толкают вперед те, кто думает о Нем каждое мгновение. Их мысли постоянно освещают темноту впереди, ибо они желают дать Ему силу истинного видения того, что грядет. Лишь Фараон в состоянии быть нашим проводником. Однако Усермаатра жил в таком страхе, что походил на человека, который глядит на поле, сверкающее на солнце, и принимает его за реку. И действительно, это река, но река света, а не воды. Итак, ухо Усермаатра было настроено на предательские голоса, а нос — на обнаружение любого заговора против Его славы, но Он мог почувствовать запах горелого мяса еще до того, как разожгли огонь. Усермаатра видел так далеко вперед, что даже усмотрел заговор, который возник сто лет спустя, против Твоего Отца. Сто лет для Бога как промежуток между двумя вздохами. И Он увидел, что удар наносят Ему.
Именно поэтому Он перестал доверять Дому Уединенных. Он не раз умолкал, пока наконец сказал мне, что решил направить меня туда. Он полагал, что в Двух Землях я единственный достаточно мудрый человек, чтобы разузнать: действительно ли заговор существует или нет. „Ведь при Кадеше, — сказал Он, — только ты смог угадать мысли Муваталлу. — Он взял меня за руку. — Нет службы, — сказал Он, — более важной, чем забота обо Мне. Это благородное занятие для любого Полководца", — и Он принялся говорить о великих военачальниках прошлого, ставших Фараонами. Дыхание Его было могучим!
