«Ну, что? К психиатру, что ли, идти?» – с отчаянной злобой спрашивал он себя и тут же махал рукой, понимая, что никуда не пойдет и ничего никому не расскажет.
Он очень хорошо помнил первые два года Зоиной болезни. Ему было не то чтобы страшно за будущее, не то чтобы жалко ее или жалко себя, – ему было стыдно. Так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Все эти люди, по привычке еще приходившие к ним в гости, не должны были ничего заметить. Ни Зоиного красного, как свекла, лица, когда она вдруг сердилась на что-то, и он боялся, что сейчас она выпалит матерное слово, которое раньше было бы принято со смехом, потому что жена иногда позволяла себе такие шуточки, и это было стилем, ее собственной пикантностью, дерзостью, шалостью, но сейчас – вместе со свекольным лицом и острым, как шпилька, черным взглядом – могло напугать, оскорбить, и поэтому, напряженно улыбаясь, Левин обнимал ее за располневшую талию, отводил в сторону, и там, в его руках, она быстро успокаивалась, лепетала чепуху, и через несколько минут с той же напряженной улыбкой он возвращался к гостям, сразу замечая, что гости опускают глаза и слишком весело беседуют. Да, жуткий был стыд. Но постепенно Левин привык и к стыду тоже, а произошло это потому, что он научился смотреть на жену как на постороннюю. Она уже не была частью его самого и его жизни, она была просто больной старой женщиной, живущей с ним вместе. Он должен был обеспечить этой женщине спокойную жизнь, но при этом отодвинуть свое существование от ее существования, как один стул отодвигают от другого. И это ему удалось. С приездом домработницы жизнь стала проще: теперь можно было уйти вечером и не беспокоиться, что Зоя вдруг проснется и примется бродить по дому, не включив свет и натыкаясь на мебель. Уйти было можно, но некуда, некуда! У приятелей, полысевших и погрузневших, обремененных собственными болезнями и болезнями своих раздавшихся, накрашенных жен со слишком гладкими неподвижными лбами и голосами, простроченными низкими нотками старости, не оставалось сил на то, чтобы, как это было раньше, спорить о политике или часами потягивать коньячок, наслаждаясь покоем, достатком, безобидным трепом о России, Америке и Израиле, ленивым спором о политике или столь же ленивыми рассуждениями, где лучше провести отпуск: в Венеции или в Австралии. Теперь они рано ложились, засыпали за телевизором, а если принимались спорить, то быстро обнаруживали, что запас прежних аргументов, имен, дат и прочего куда-то исчез.
Шло лето. Зоя под руку с домработницей ходила по темным тенистым аллеям и пела народные песни. К обеду всегда была курица с кашей и изредка Нина пекла пироги. Внешне их жизнь казалась спокойной и почти застывшей, как речная вода летним полднем, но Нина все чаще появлялась к завтраку заплаканной, а Левин ежедневно сидел в кабинете за компьютером до глубокой ночи, потому что боялся, что, заснув, увидит все тот же нелепый свой сон. Они не делились друг с другом ничем и даже в глаза не смотрели друг Другу.
– Послушайте, – с резкостью, за которой скрывалась неловкость, сказал как-то Левин. – Вы все переживаете из-за своего… ну, кто он там вам?
– Муж. А кто же еще? Левин усмехнулся:
– Муж у вас здесь. Юра Лопухин.
– Издеваетесь, да? – угрюмо спросила она.
«А ведь она не так проста, – подумал Левин, забыв на ее лице свои выпытывающие зрачки. – Совсем не так проста, как я думал…»
Она вспыхнула и быстрым движением ресниц стряхнула со своего лица его взгляд.
– Вы, Вадим, в моем положении не были. За что вы меня осуждаете?
– Я вас? Да нисколько! А что касается положения… Так мне и своего достаточно. Вон оно, мое «положение», сидит, телевизор смотрит. Хотите, поменяемся?
Зоя, в красной войлочной шляпе, купленной когда-то в Испании, куда они с мужем ездили отдыхать и смотреть фламенко и корриду, сидела на краешке дивана и неподвижно смотрела на экран не включенного телевизора.
– Не хотите? – раздраженно повторил Левин. – Ну и перестаньте рыдать. У меня тоже нервы не стальные.
– Я не рыдаю! – Она вскинула голову. – С чего это вы взяли, что я рыдаю? С того, что у меня по утрам глаза красные? Я сны часто вижу плохие. От этого красные.
– У вас тоже сны? – насмешливо перебил он. – И я все время одну и ту же дрянь вижу! Одну и ту же! Почти каждую ночь! Хоть спать не ложись. Надо бы нам у Зои спросить, вдруг и она сны видит? Она вам не жалуется?
– Она мне все время жалуется, – с сердцем ответила домработница. – Что вы ее забросили и любовницу завели.
Левин потерял дар речи.
– Зоя вам жалуется?
– Каждый день и по многу раз.
– И что она говорит?
– Она говорит, что опять видела, как вы ночью привели к себе в комнату какую-то старуху.
– Старуху?! Я ночью? Почему старуху?
Нина помолчала. Потом заговорила громким шепотом:
– Что вы все переспрашиваете да переспрашиваете? Не глухой же вы, в самом деле! Ей что покажется, то она и говорит!
– А что ей кажется?
