В своей комнате Нина плотно затворила дверь и встала на колени перед иконой Николая Угодника. Дикая тоска по совсем недавнему времени, когда было скудно, темно, голосисто, но не было страшно – не так, как сейчас, – всю сжала ее.
«Да что ж они так навалились и мучают?» – подумала она с каким-то детским бессильным отчаяньем.
И вдруг поняла, что все это не так. Что просто такая вот жизнь у людей. Где каждому кажется, что его мучают.
– О всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый мой заступниче!
Помози мне, грешной…
Она не успела дочитать молитвы, не успела пригладить растрепанные волосы. Левин постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел:
– Сегодня уже нечего ехать. Его перевели в палату, он спит. Завтра там нужно быть ровно в восемь. Я разговаривал с врачом. Ко всему у него еще и проблемы с сердцем.
– Я не могу завтра в восемь, – сказала она, и лицо ее стало упрямым, незрячим. – Я Колю поеду встречать.
– Пошел к черту Коля! – заорал Левин. – Ты хоть понимаешь, о чем идет речь?
Он хлопнул дверью так, что задрожали стекла. Она прижалась к ним горячим лбом, машинально следя мокрыми глазами за сумрачно-алыми, с синевой, почти прозрачными облаками…
Левин проснулся в половине десятого. В доме стояла настоянная на влажных ночных запахах лета тишина. Ему вдруг вспомнилось что-то очень-очень далекое, детское: тихое утро на даче, радостный застенчивый запах цветов с клумбы у самой террасы, кусок потолка, до того нагретый солнцем, что с застывшей капли смолы на одной из балок вот-вот и закапают желтые слезы.
«Черт возьми, как быстро прошла жизнь! – без всякого сожаления и злости подумал Левин. – Жизнь прошла, а я остался».
Он вспомнил о том, что жена неизлечимо больна, домработница устраивает истерики, работа осточертела, впереди – одни испытания, а о том, что встретится женщина, которую можно будет обнять, притиснуть к себе, насладиться любовью, – смешно даже думать. Сегодня воскресенье. Значит, нужно как-то убить этот прекрасный летний день. От слова «убить» он содрогнулся. Да, именно так. Он не живет, он убивает прекрасные дни. То зимние, снежные, с легким блистаньем, то эти вот: летние и золотистые.
Поскольку в доме было тихо, он понял, что Зоя с Ниной, наверное, пошли гулять и вернутся часа через три-четыре, не раньше.
И тут его перевернуло.
– Идиот! Как же я мог забыть про Лопухина! Она должна была поехать в клинику к восьми утра! А я даже адрес не дал ей!
Он спустился вниз, где была столовая и кухня. Зоя в прозрачной белой рубашке, босая, стояла перед плитой и задумчиво смотрела на нее.
Он чуть было не спросил ее, где Нина.
– Ты что здесь стоишь?
– Попить.
Он понял, что она хотела зажечь газ и забыла, как это сделать.
– Садись. Я тебя накормлю, – сказал он жене. Она послушно села. Под прозрачной рубашкой – откуда у нее такая рубашка? – чернели маслины сосков.
– Яичницу будешь?
– Что это? – спросила она, усмехнувшись.
Он пожарил яичницу. Она быстро и жадно съела. Вокруг губ образовался желтый налет. Левин намочил салфетку и, вздохнув, вытер его.
– Помаду сотрешь, – лукаво сказала Зоя. – Всегда так: я только накрашу…
Никакой помады не было и в помине. Левин опять глубоко вздохнул, скомкал салфетку и бросил в мусорное ведро.
Раздался телефонный звонок. Звонил тот же доктор из клиники, с которым Левин вчера вечером разговаривал. У доктора было дежурство. Он спрашивал про жену Лопухина, которую не дождались к консилиуму.
– Я не знаю, где она, – ответил Левин. – Я был уверен, что она в клинике.
Он врал и чувствовал, что его голос выдает это.
– Мистер Лопухин нуждается в том, чтобы сейчас с ним был кто-то из самых близких. Он не может самостоятельно принять решение. А без его согласия мы не имеем права на ампутацию. Но положение критическое. Мы боимся общего заражения крови: кость уже задета.
– У вас ведь есть номер мобильного телефона его жены? – уточнил Левин.
– Она не отвечает, – сухо ответил доктор. Положив трубку, Левин попробовал дозвониться сам.
«Абонент временно недоступен, оставьте сообщение после длинного сигнала…» – услышал он.
– Нина, – резко сказал Левин в пустоту. – Вы должны быть в клинике. Не делайте глупостей. Вернее, не делайте того, о чем вы будете жалеть. Не совсем же вы чурбан и сумасшедшая!
Не нужно было оскорблять ее, не сдержался. Он потер лоб и спустился по лестнице вниз, в ее комнату. Кровать была аккуратно застелена, словно Нина и не ложилась. Над кроватью теплилась лампадка и висели две иконы: Богоматерь с Младенцем и Николай Угодник. Чуть пониже – фотографии: дочка Марина и Коля. Левин и раньше видел эти фотографии, но не обращал на них никакого внимания. Сейчас всмотрелся: Марина была похожа на мать, но мельче чертами, а Коля почему-то показался Левину отвратительным, хотя был красивым, кудрявым, веселым, с большими глазами в пушистых ресницах.
«Вот из-за таких красавцев у женщин и головы сносит», – морщась, пробормотал Левин и вернулся в кухню к жене.
Зоя сидела в кресле-качалке. Прозрачная белая рубашка пылала на солнце, и казалось, что Зоя горит. Она молча подняла на мужа черные усталые глаза.
