Минут через десять мы сели в машину. Он вяло погладил меня по колену.
– Ты хоть погуляй тут немного, в столице… Есть пара местечек, вполне неплохих…
Но я стала камнем, а камни молчат.
– Да ладно тебе! – усмехнулся он грустно. – Обиделась, вижу. Такие дела. Я завтра тебе позвоню вечерком. Захочешь – увидимся. А не захочешь…
– Тогда что?
– Тогда не увидимся, детка.
Он затормозил перед самой гостиницей. Мы поцеловались губами, холодными, как два лягушонка. И тут от сказал:
– Ты знаешь, а я ведь тебя не боюсь.
Я не поняла:
– А кого ты боишься?
– Всех, кроме тебя, – сказал он. – Почти всех. Придут и прихлопнут. Накроют простынкой… Вот мне говорят: «Ты б охрану завел». А я не хочу. Почему не хочу? А кто его знает? Безмозглый, наверное, – он стиснул мне руку. – Ну, ладно, до завтра.
И сразу отъехал.
В гостинице двое высоких кавказцев с густыми усами вошли со мной в лифт. Попробовали познакомиться.
– Пахнешь! – сказал мне один из кавказцев. – Так пахнешь! Стоял бы и нюхал! Вся женщиной пахнешь!
Кровать в моем номере не застелили. Я сразу легла. Не дай Бог Резинкин придет без звонка! Но он позвонил.
– Толя, я заболела.
– А чем? – испугался Резинкин.
– Не знаю. Наверное, съела какую-то гадость. Живот дико крутит.
– Ну, вот… – Он совсем растерялся. – Анюта… Давай отвезу тебя к доктору, хочешь?
– Какой еще доктор? Попью чаю с медом, к утру все пройдет.
– Мне приехать к тебе? Ну, так, посидеть. Хочешь, яблок куплю? Они, говорят, хорошо помогают…
– Смотреть не могу на еду. Каких яблок!
– Так я позвоню тебе утром, идет?
– Но только не рано, а то я не высплюсь.
– Все. Договорились, – сказал мне Резинкин.
Я быстро разделась, нырнула в постель. Закрыла глаза. И опять, и опять… Все заново! Заново! Вот он срывает с меня это платье, и Машина кофта трещит, высекая лиловые искры. Вот он раздвигает мне ноги и входит. Вот мне прямо в глаз капнул пот с его лба. Вот руки его, вот горячие плечи… Везде его руки: внутри всей меня, они и сейчас там. Зачем он ударил меня по лицу? Не больно, не стыдно. «Сама попросила, моя золотая! Тебе ведь понравилось!» Да, это так. Пусть делает все, что он хочет, пусть бьет. Я дня без него не могу, ни денечка. Я встала, раздернула шторы. Шел дождь, и город блестел. Расцветающий город. Весь шумный, огромный и пахнет травой. Дыханье ее прорастает сквозь влагу. Мне нужно скорее уехать отсюда, как можно скорее, иначе умру.
Потом я заснула, и женщина с пухлым, недобрым лицом протянула ладонь.
– Где ягоды? – Я говорю.
– Нету ягод. Прошло твое время, моя золотая. В Москве сейчас пробки, нигде не проедешь.
Кто мог позвонить мне так рано? Не знаю. Ошибка, наверное. Бросили трубку. А может быть, мне это тоже приснилось?
Вдруг громкий стук в дверь.
– Гражданка Гладилина!
– Кто там?
– Милиция.
Я похолодела.
– Откройте! Милиция!
Надела халат и открыла. Милиция. Один – раздраженный, с лицом алкоголика, другой – добродушный, похож на Высоцкого.
– Оденьтесь, – сказал мне «Высоцкий», добавив: – Гражданка Гладилина. С нами пройдете.
– Куда?
– Этот вот человек знаком вам? Смотрите.
И он показал мне Руслана, который был сфотографирован в профиль и щурился.
– Он? Да, он знаком мне. Руслан Евстигнеев.
– Руслан Евстигнеев? – Они усмехнулись. – Ну, ладно, не важно. Оденьтесь, пожалуйста.
– Зачем? Еще ночь!
– Все узнаете скоро.
– Он умер? – спросила я вдруг.
– Да. Убили.
Наверное, я пошатнулась, и оба меня поддержали за локти.
– Звонок вам – последний в его телефоне. Он, видно, набрал вас, и тут его… это… Прикончили, в общем.
– Прикончили как?
– Укол ему сделали. Прямо сюда. – «Высоцкий» откинул широкую шею и пальцем коснулся артерии. – Просто! Мгновенная смерть.
И тут что-то странное произошло. Его я не видела, но ощущала: тепло продолжало сочиться оттуда, откуда он, может быть, видел меня. Он, значит, еще не ушел, еще здесь. И ждет меня, чтобы проститься. Он ждет! Я заторопилась.
Спустились на лифте. Внизу стало нечем дышать. Я ловила губами сырой, темный воздух, и воздух проталкивался через горло, как будто был комьями грубой земли.
– Внимания не привлекайте к себе, – сказал алкоголик.
– А вы его видели? Точно убит?
– Куда уж точней! Не бывает точнее.
И он покрутил головой, словно радуясь.
– За что?
– А за что убивают? За бабки. Я ясно услышала: «бабы».
– За женщин?
– За деньги! Тут вам не кино. Каких женщин?
Минут через десять – пробок не было – мы оказались на Котельнической. Солнце еще не взошло, но хрупкая, перевитая тенью голубизна осторожно поблескивала на земле. Дверь в квартиру Руслана была открыта настежь, на лестничной площадке толпились перепуганные соседи.
– Незачем здесь стоять, граждане! – сердито сказал им «Высоцкий». – Вы мертвых не видели? Что там смотреть?
Руслан лежал на полу, накрытый простыней. Мне разрешили подойти.
– Ни до чего не дотрагивайтесь! Гражданка Гладилина, вы меня поняли? Взгляните, и все.
