– Ой, что вы, зачем! – И она покраснела всем милым знакомым лицом. – Лежите, пожалуйста, и отдыхайте.
Запнулась.
– Сергей, – сказал он и протянул руку.
– Вера.
Рука была очень горячей и, главное, очень доверчивой. Такая рука была только у Одри. И, может, у мамы, но страшно давно. Вот это его испугало. Нужно было разыскать куда-то запропастившегося брата и сматываться отсюда. Вместо этого он задержал ее руку в своей и сказал с глупой и, как показалось ему, фамильярной усмешкой:
– Стойте здесь и никуда не уходите. Сейчас принесу вам лежак.
Она улыбнулась испуганно.
Брат шел навстречу.
– Куда ты? – спросил его Максим.
– Неважно. Сейчас, – ответил он коротко.
Все, что было потом – когда, устроившись на лежаках, они повернулись друг к другу и начали разговаривать, – он почти не запомнил. Оба они волновались так сильно, что то и дело теряли нить разговора. Он даже не сразу сказал ей, что живет в Америке, и получилось неловко: как будто он скрыл.
– А я в прошлом году ездила с подругой в Мексику, – сказала она. – Да, в Мексику, на океан.
– Понравилось?
– Очень. Разве океан может не понравиться? Там обезьянки были. Идешь по тропинке, а обезьянка прыгает с дерева прямо тебе на руки. Шелковая! И мордочка шелковая. Мы их там бананами кормили. Наберем в столовой бананов и кормим.
Он слушал этот голос и все пытался понять: действительно ли она напоминает Лену или это ему кажется. Обычная подтасовка памяти. В ее голосе, широкоскулом лице, прозрачном взгляде, даже в ее худых и нежных ключицах было что-то, что перевернуло душу, а Лена, наверное, так и хранилась в душе его все эти годы. Та Лена, которую ветер пытался отнять и вскоре отнял наконец. А детскость, которую он в ней почувствовал, мешала ему, чтобы грубо желать одно ее тело, как он после Лены желал других женщин. Одну только Лену, скорее, жалел, чем просто желал, и в близости с Леной всегда была жалость.
Брат наплавался и вышел из воды, загорелый, с мощной грудной клеткой, занесенной красноватым кудрявым пухом. Он, видимо, не знал, как себя вести: подойти к ним или, наоборот, не мешать.
– Вот, Вера, мой брат.
– Привет, – сказал брат. – Очень рад познакомиться. Я Макс.
Она опять покраснела, встала с лежака и протянула руку. У нее была тонкая талия, родимое пятно на левом плече, похожее на маленькую татуировку.
– Слушай, Серега, – забормотал брат. – Я забыл совсем: у меня в двенадцать часов в городе встреча. Какой же я идиот! Бегу одеваться! А тебе торопиться некуда, ты еще даже и не поплавал. Машину я тебе оставлю, сам поймаю такси, их тут пруд пруди.
Он вдруг испугался так сильно, что под кудрявыми волосами выступил горячий пот.
– Зачем мне машина? Раз ты должен ехать, я тоже поеду.
У брата вытянулось лицо. И, увидев это, Сергей понял, что поступает правильно. Раз брат тоже что-то заметил, так лучше сейчас же уехать.
– Извините, Вера, – твердо выговорил он. – Полным-полно дел.
Она посмотрела спокойно, пытливо:
– Когда вы домой улетаете? Скоро?
– Когда я домой улетаю?
– Ну, да.
– Да кажется, через неделю. В субботу.
– Хотите в театр пойти?
– Я? В театр?
– В театр.
Он уловил смущение, но и напор в ее голосе, и его обдало воровской радостью от того, что она, сама предложив эту встречу, снимает с него и намек на ответственность. Еще не хватает ему здесь, в Москве, за что-то опять отвечать! Как будто ему мало той его жизни.
– Я уехал двадцать пять лет назад, – сказал он. – И с тех пор ни разу не был ни в одном московском театре.
– Но к вам же все время кого-то привозят, – заметил Максим.
– Так я не хожу. Жена ведь не знает ни слова по-русски.
Это было обращено к Вере. И прозвучало вызовом. Однако она не смутилась:
– Жена у вас американка?
– Она родилась в Аргентине. В Нью-Йорк привезли еще девочкой.
– А дети у вас говорят по-испански? Теперь нужно было сказать про детей.
– Да, девочка очень свободно, а мальчик… Он все понимает. Но как-то не любит. И с русским такая история. Их спросишь по-русски, они все поймут, а вот отвечают – увы! – по-английски.
Она усмехнулась. Глаза ее стали немного темнеть, лицо вдруг закрылось. И он сразу сдался:
– Конечно, хотелось попасть бы в театр…
– Попасть – не проблема, – сказала она. – Подруга моя у Фоменко работает.
– Работа хорошая. – Брат хохотнул.
– Большое спасибо. – Сергей подал руку. – Я вам позвоню.
Записывая телефон, он запомнил его наизусть. Взглянул один раз и запомнил.
В театре Фоменко шел спектакль «Три сестры». Было почти темно, на сцене тушили пожар, и одна из актрис куталась в черный деревенский платок. На Вере было что-то серебристое, нарядное, а накрашенные ресницы так сильно изменили ее лицо, что в первую минуту он даже не узнал ее. Сидеть в этом зале так близко от тела, которое утром он видел в купальнике, вдыхать кисловатую терпкость духов и чувствовать, что через пару часов им нужно куда-то пойти и где-то остаться вдвоем, – все это пугало его. Но вместе с испугом росло нетерпение. Громкие голоса актеров раздражали. Вообще каждый звук раздражал.
