В открытых дверях церкви, сильно освещенные закатным солнцем и словно горящие в этом огне, появились новобрачные. Марита, которая пару часов назад веселилась на пляже в простом белом платьице и босиком, сейчас была выше, стройнее и старше, как будто бы и не она. На лице ее не было никакой косметики, а фата заволакивала голову, как облако, и когда она под руку с женихом медленно шла к алтарю, облако вытянулось, и сквозь белую ткань слегка золотился пол церкви. Во время венчания женщины плакали, а Одри все время хотелось сбежать, поэтому крепко, до боли, она сжимала отцовскую руку.
Когда подъезжали к гостинице, она задремала. Потом вдруг внезапно и громко проснулась:
– Ну, вот! Я сказала себе, что увижу! Пожалуйста! Вот она. Ваша святая.
– Какая святая? – И одновременно родители вздрогнули от неожиданности.
– Я видела сон про святую Терезу. Она была жутко испачкана кровью. Совсем, кстати, мне не понравилась.
– Зачем ты рассказываешь ей эти вещи! – Сергей раздраженно взглянул на жену.
– А что я сказала такого?
– Как?! Ты мне сказала, что эта святая всю жизнь проболела, потом умерла. – И Одри просунула между родителями лицо с затуманенными глазами. – Я сразу подумала: точно, как я. Но только я ангелов вижу все время. Наверное, я тоже буду святой.
Сергей съехал на обочину и остановился.
– Садись за руль, – коротко приказал он Адриане. – Петька, иди вперед.
Он пересел на заднее сиденье и прижал к себе дочь. И снова вдавились в него и запутались внутри его сердца ее эти слезы, ее эти косточки, волосы, руки…
В Майами было жарко, и ночь была жаркой, такой же, как день, в воздухе стояла лихорадочная томная влажность, а город вдали все не спал и переливался огнями, безумствовал в курортной отравленной праздности. Кондиционер в гостиничном номере работал громко, спать не хотелось. Сергей вышел на берег и долго сидел на песке. Светало, когда вместе с каким-то бодрым стариком, сразу же приступившим к йоговским упражнениям, из дверей гостиницы выскользнула Одри, заплаканная, в том же платье, в котором она была вчера на свадьбе, застыла, разглядывая белых чаек, подравшихся из-за какой-то рыбешки, потом подошла, села рядом.
– Твой сын еще спит, – сказала она. – Проспит до обеда. И мама, наверное, тоже. Вы зря поселили меня вместе с Петькой. Мне лучше бы было с тобой, а его вместе с мамой.
– Послушай, но он же твой брат.
– Ну, и что? – И Одри слегка закатила глаза. – Какая мне разница: брат он, не брат? Мне, может быть, эта вон птица дороже?
Он всмотрелся в распухшее от слез бледно-оливковое лицо, по-прежнему напоминающее лицо маленькой Мадонны с выпуклыми веками и горько опущенным ртом.
– Мне кажется, что мама была права: если бы ты регулярно ходила в школу, – сказал он спокойно, – ты не была бы такой избалованной и не позволяла бы себе того, что ты себе позволяешь…
– Ты что?! Ты серьезно? – Она усмехнулась, как взрослая. – Что я позволяю себе? Наверное, только одно: что живу.
Он похолодел:
– Что значит «живу»?
– То и значит: живу. – Углы ее рта опустились сильнее. – Давно бы могла умереть. Как Тереза.
Она замолчала.
– Когда ты летишь?
– Куда я лечу?
– Как куда? Ну, в Москву.
Он вспомнил, что послезавтра улетает в Москву к любовнице.
– Я скоро вернусь.
Она внимательно посмотрела на него близорукими глазами. Иногда она смотрела так, что хотелось завыть.
В аэропорту Сергея встречала большая семья. Отец, похудевший, взволнованный, красный, в костюме при галстуке, мачеха на каблуках, Марина, фигуру которой заметно испортили роды, и брат, возвышающийся надо всеми, как крепость, украшенная флагом. Флаг этот он нежно держал на руках и нежно дышал в его лысый затылок.
Скрывая свое равнодушие, Сергей особенно крепко и долго обнимал отца, долго, с преувеличенным интересом, разглядывал младенца.
– Маринка сказала: «Давай назовем, чтоб все вокруг ахнули. Тем более раз твой братишка в Америке». – И брат усмехнулся. – Вот так и назвали: Джульетта Максимовна.
Марина укусила Сергея темно-желтым взглядом и засмеялась неожиданно простодушным серебряным смехом. Поехали к отцу, где Джульетта тут же закатила скандал, поэтому обед прошел скомканно. Вчера, перед вылетом, он звонил Вере, и они договорились, что первую ночь он останется у отца, иначе неловко. И несмотря на то что он летел к ней, а все остальное было лишь предлогом, ему стало как-то спокойнее от того, что сейчас не нужно хватать машину и мчаться на Мосфильмовскую. Страх, причины которого он не понимал, парализовал все внутри. Это началось в самолете, как только погасили свет, и пассажиры, кто тихо, а кто-то очень громко, заснули. Он слегка отогнул шторку иллюминатора, и непроницаемая чернота холодно и зловеще посмотрела на него так, как иногда может посмотреть на одного человека другой, случайно попавшийся и незнакомый. Он отшатнулся, опустил шторку, крепко закрыл глаза, но страх начал одолевать его с такой силой, что он с трудом удержался от того, чтобы не подозвать стюардессу и не попросить какого-нибудь успокоительного, если у них есть…
