— А муж хороший человек? — хоть как-то пытался я смягчить ее терзания.
— У Гали — вот у той хороший. Веселый, душа нараспах. А эти — два сапога пара… Добытчик. — Удивляясь или размышляя, почему так случается, Глафира Емельяновна неторопливо покачала головой. — От роду, что ли, такой? Либо она его к рукам прибрала? Она, сказать вам, всех нас к рукам прибрала. На машину, слышь, сейчас копят. Вот на старости лет с ведрами-то и хожу. Без передыху.
— Тяжело уж это вам, Глафира Емельяновна.
— Ничего, скоро вон, говорят, троллейбус побежит. В аккурат мимо нашей горы. — Глафира Емельяновна легонько усмехнулась; усталые, блеклой синевы глаза ее глянули на меня убежденно и наставительно. — Не в тяжести дело. Все лучше, чем ненужным кулем сидеть. Прежде-то я носила — надо было. От нехваток. А теперь посылает — от торговли. Вот разница-то.
Глафира Емельяновна наклонилась за коромыслом, я помог ей поднять груз.
— И еще ведь попрекает: дешево, говорит, продаю. — Глафира Емельяновна приладила по коромыслу руку и, уже качнув ведрами, глухо попросила-наказала, отвернувшись: — Так что не приходите к нам. Нехорошо у нас.
Все это мгновенно, за какие-то секунды припомнилось, привиделось, когда в неловком замешательстве я укрылся за широкой спиной стоящего впереди мужчины.
— Три стакана, — сухо, угрюмо попросил он.
— Вот это я понимаю! — похвалила продавщица, ловко, с верхом набирая стакан за стаканом, и необъяснимо было, почему горка лаково-темной «владимирки» на оцинкованном прилавке почти не убывала. Ровно, спокойно поднималась и опускалась под белым халатом высокая грудь, проворно манипулировали холеные, в кольцах пальцы, лилово подкрашенные вишневым соком; из-под пушистых русых бровей открыто, ясно смотрели прекрасные синие глаза.
Конечно, надо было расспросить эту гражданку, когда она похоронила свою мать, — в том, что Глафиры Емельяновны нет в живых, я не сомневался: такие, как она, перестают везти свой воз и нести свой крест только по единственной, последней причине. Но спрашивать не хотелось — не мог.
Толкнув кого-то из стоявших за мной, я вышел из очереди, — шут с ней, с вишней! Когда мы все-таки в человеке человека проглядываем? — вот что.
Под конец он выложил новость:
— Слыхали, свадьба-то у соседей — крест-накрест? Как дым, как утренний туман!
— Почему?
— Сказать смешно, не поверите! Лелька, невеста-то, бежит вчера по своим делам, видит — впереди Сашок ее с приятелями. Почти догнала их, Сашок-то что-то и врезал. Ну, по-мужски, конечно. Не мальчик. Только-только окликнуть хотела, не верит, — он еще завернул. Трезвый, с дружками балагурил. Лелька-то — и домой! Примчалась, говорят, — лица на ней нет. «Отвратительно, отвратительно!» Как уж с ней там отец с матерью ни бились, сватья прибегала, Сашок-то, говорят, чуть ли не в ногах валялся — ни в какую! А ведь пара-то, пара! Оба инженеры, оба отлично устроены.. С кафе уже срядились — на сто человек. Ну, не дуреха ли?
— А знаете, может, не такая уж и дуреха, — осторожно возразил я. — Попробуйте и ее понять.
— Да бросьте вы, тут и понимать нечего! — Собеседник мой протестующе взмахнул рукой. — Я вон по себе сужу: жена, дети — ну, бывает, сорвется сгоряча. Так что ж ей — всякий раз на развод подавать? Ну, одернет, конечно, — придержи, мол, язык, и вся недолга. Нет, одна блажь — вот что это такое! Она что — с луны свалилась? Мало ли у нас на улице наслушаешься всякого? Сама, что ли, никогда не слыхала? Нынче вон, случается, и бабенки — напрямки! Иная еще ладно: застигнешь — покраснеет, отвернется. А другая и глазом не моргнет. «Чего, спрашивает, уставился, — повторить?» Растопыркино благородство — вот что это, скажу я вам! Главное, непонятно — откуда? Родители у нее — простые, не гордые, и нате вам, отколола, цаца!
Теперь я попытался возразить более решительно, — знакомый мой, не дослушав, расхохотался.
— А, да что вы мне толкуете! Не такие люди загибают! Я на днях из Москвы — у своего начальства был. Фигура, кабинет раза в три побольше моего! Так он мне таких елдыков насыпал — хоть стой, хоть падай! Уж на что вроде умею — слабак против него! Через десять минут у меня глаза на лоб полезли: пропесочил — посильнее любого строгача с занесением! Сила мужик! Само собой, вернулся я — и тут, кому полагается, с перчиком выдал! А как же иначе? Матом да блатом полдела делается, иначе не наруководишь.
Самое ужасное, что собеседник мой — по всем формальным признакам человек интеллигентный, толковый руководитель солидной организации — был во многом, по крайней мере по фактам, прав. И я ни в чем не смог переубедить его. Хотя говорил, кажется, о вещах серьезных и очевидных. О том, например, что нельзя же так походя и мерзко выворачивать, оскорблять самое интимное в жизни человека. О том, что всю эту мерзость слышат и бездумно перенимают дети. О том, наконец, что непотребно кощунственно поминать в подобных контекстах имя той, что дала каждому из нас жизнь и с имени которой начинался язык каждого из нас. Нет, не убедил. Посмеиваясь, он выслушал меня, снисходительно пожал плечами.
