Как все же меняются наши повадки в зависимости от обстоятельств! В обычном ресторане вас раздражает ставшая притчей во языцех невозмутимая медлительность официантов; когда же под рестораном весело постукивают колеса, вы, наоборот, довольны, что, пыхнув под самым вашим носом пивным дымком откупоренной бутылки, официантка надолго удаляется и можно неспешно посидеть, покурить и, прихлебывая из фужера, бездумно и пристально глядеть в окно. За которым — все привычно, видано да перевидано за жизнь и все одновременно ново, незнакомо, непонятно почему и как льнущее к сердцу. Застывший над осенней золотисто-зеленой водой рыбак с удочкой, в высоченных, до пупа, резиновых бахилах; сгрудившиеся у опущенного шлагбаума автомашины, длинный ряд которых не по чину начинает красный жучок «Запорожец»; взбежавшие на пригорок березки в лимонной, с багрянцем листве — поглазеть на поезд; затененный старыми ветлами разъезд с крохотным перроном, на котором две смуглые длинноногие девчонки в юбочках-трусиках зазывно — от молодости, от избытка хорошего настроения — машут всему проносящемуся мимо составу… Вспомнилась когда-то и где-то слышанная история: однажды на таком же маленьком разъезде при двухминутной стоянке пассажирского поезда две таких же девчонки-подружки помахали высунувшемуся из вагонного окна в лунный вечер солдату, отслужившему действительную. «Эх, позвали бы, — остался!» — сахарно заскалил он зубы. «И то, оставайся», — поманили девчонки. Солдат на ходу выкинул из тамбура деревянный, обитый полосками жести сундучок, спрыгнул под одобрительный хохот всего вагона сам, а через полгода он женился на одной из этих девчат, народил с ней сынов и дочек, стал прославленным директором прославленного степного совхоза… Вспомнил эту историю и по недавно обозначившейся привычке непроизвольно покряхтел: ох-хо-хо, теперь-то эдак не выпрыгнешь, отпрыгали свое! Теперь если и выйдешь на промежуточной станции — на сон грядущий свежим воздухом подышать, так заранее сверившись с расписанием, да из тамбура прямо на подплывшую впритирочку платформу шагнешь, да самое большее — до газетного киоска, тут же, на перроне, от вагона удалившись…
Покончив с обедом, сосед по столику аккуратно, над пепельницей, размял «Шипку», попросил спичку. Машинально, протягивая коробок, отметил, что он вообще аккуратист: ровнехонько, как по линейке, подрезанные виски, тщательно закатанные рукава модной, в широкую полоску розовой рубахи, аккуратно, наконец, крест-накрест сложены на тарелке нож и вилка с деликатно отложенным кусочком хлеба.
Перехватив этот последний, низовой взгляд, сосед истолковал его по-своему.
— Верная примета: не оставляют после себя ни корочки или очень пожилые люди, или по-настоящему пережившие войну. Ценю, а сам забываю.
— Откуда такая точность? — рассмеялся я. — По возрасту вы ни к той, ни к другой категории не относитесь как будто.
— Элементарные наблюдения. — Широкие, розовые в полоску плечи соседа поднялись и опустились. — Хотя войну и сам немного помню… Правильнее сказать — какие-то отголоски ее.
Колючие рыжеватые его брови, похожие на выжженные солнцем кустики шиповника, поначалу действительно создавали впечатление замкнутости, недоступности, если б не разлитая под ними ясная и добродушная голубизна глаз — сейчас в них, когда наши взгляды сошлись напрямую, накапливались, подрагивали смешинки.
— Вот вам первый отголосок. Самый, пожалуй, неизгладимый… Вскоре после войны пошел я в пятый класс. Жил я в селе, должен сказать. И в тот же день — новый для нас предмет: немецкий язык. Вошел преподаватель — мы, мальчишки, так в него глазами и впились. Представляете — ну как с обложки журнала. Молодой, чубатый, на груди медали звенят. Гимнастерка — в рюмочку. Офицерский ремень с портупеей. Рта еще открыть не успел, а уже покорил нас. Прошелся, хромовыми сапогами поскрипел, остановился и говорит: «Вот что, пацаны. Русскому человеку прежде всего нужно знать два немецких слова: хенде хох — руки вверх! И при этом автомат на изготовку держи. Был у меня на фронте дружок…» До конца урока узнали мы еще несколько немецких слов. В том же роде. Хальт — стой. Да шпрехать — говорить по-немецки — эдакий весьма вольный русицизм, от глагола «шпрехен».
Голубые озерца под колючими рыжеватыми кустиками бровей вызолотила улыбка, она же смягчила, разгладила крутые, чисто выбритые скулы: в спокойном, несколько замкнутом лице сорокалетнего человека на мгновение возникло, проступило что-то озорное, мальчишеское.
— Проучил он нас таким образом недели две и исчез. Позже его у нас на деревне иначе как арапом не называли. С оттенком какого-то даже восхищения: ну и арап! А я вам совершенно искренне скажу: как бы там ни называли, но я никогда потом не встречал ни одного педагога, который бы так молниеносно завоевал внимание и сердца своих учеников!
Мы посмеялись; почти не сомневаясь в ответе, я поинтересовался:
— Вы — педагог?
