— Вы — Новичков Семен? — почти уже ненужно спросил подполковник.
— Я… Хотя и жил под другой фамилией. Калашников. Имя оставил свое.
Дверь приоткрылась, немолодой женский голос весело окликнул:
— Сеня, кто там?
— Галя, подожди! — испуганно попросил, вскрикнул Новичков — Калашников, прихлопывая дверь, меловое лицо его исказила гримаса боли.
— Можно сесть? — вежливо, ровно спросил подполковник.
— Чего ж вы спрашиваете? Меня-то… — безучастно отозвался Новичков.
Мы сели, сняли шапки; Гафуров устроился у покрытого клеенкой стола, приложив к уху ладонь, и после этого подполковник сам предложил Новичкову:
— Садитесь.
Тот послушно сел на край стула, безвольно скрестив на коленях руки — как на допросе. Меловая белизна медленно, пятнами сходила с его лица, и так же медленно оно становилось землисто-серым. Невольно вспомнилось, как по наивности, распаляя фантазию, опасался я, что преступник может оказать сопротивление.
— Вы знаете этого человека? — подполковник кивнул на Ивана Акимовича, присмиревшего и растерянного.
Глубоко запавшими глазами Новичков рассеянно посмотрел по сторонам.
— Нет. Кажется, не знаю. — С усилием, словно с трудом давался каждый жест, движение, он достал из нагрудного кармана пижамы очки, с таким же усилием, принуждая себя, взглянул через них повнимательней, слова тоже давались ему с трудом, он не выбирал их, повторялся. — Нет, кажется, знаю. Кажется, на свадьбе видел.
— Это житель села Панки, — представил подполковник. — Сосед Марьи Филипповны Аверьяновой.
Новичков опустил голову и больше ее не поднимал. Иван Акимович натужно закашлялся, сердито подергал зачем-то мочку уха.
— Ну что ж, Новичков, рассказывайте, — предложил подполковник.
— О чем?.. Не знаю — о чем.
— Ладно, тогда я вам помогу, — согласился подполковник. — Прежде всего: мотивы убийства?
— Какое это имеет значение? Важен факт… — Новичков долго, будто израсходовал все силы, молчал, голос его после затянувшейся паузы остался все таким же усталым, бесцветным. — Забеременела… В ту ночь поругались. Требовала, чтобы женился… Потом пришла дочка ее…
— Куда вы уехали?
— На Урал.
— Что там делали?
— Работал… На строительстве комбината.
— Кем?
— Сначала землекопом. Потом на подъемном кране.
— Учились?
— На вечернем.
— Что кончили?
— Педагогический.
— Что делали в войну?
— Что и все — воевал. — Впервые в глухом тусклом голосе Новичкова проступила какая-то твердость, хотя и горькая. — Под пули лез, да зачем-то уцелел.
— Раскаиваетесь вы в своем преступлении? — напористо продолжал допрашивать подполковник.
— До войны — да… После войны — нет.
— Почему?
— После войны мне казалось… что не со мной это было. С другим человеком. Я не лгу.
— Почему вы не явились с повинной?
— Боялся. — Новичков не выгораживал себя, не щадил. — Всю жизнь боялся.
— Вы знали, что вас судили заочно.
— Нет. Догадывался, конечно.
— Что вас приговорили к десяти годам?
— Боже мой! Если б я знал! — Седая голова Новичкова упала еще ниже; прижав руки к щекам, он раскачивался, как при зубной боли. — Да ведь это в тысячу раз лучше… Чем так!
— Лучше, — жестко, сурово подтвердил подполковник.
Шевеля клочкастыми бровями, Гафуров все так же напряженно слушал, удлиняя ухо ладонью; Иван Акимович часто и мелко поглаживал на темени реденькие пегие волосы. В просторной кухне-прихожей было тепло, вкусно пахло пирогами с капустой; на стене звонко, беспечно постукивали ходики. В тишине мне почудилось, скрипнула дверь, что-то там, за ней, как будто упало и одновременно безучастно, равнодушно прозвучал голос Новичкова:
— Одеваться?
— Зачем? — удивился подполковник и все понял. — Ах, вон вы о чем!.. Срок действия приговора истек в сорок первом году. По существующему законодательству с тех пор вы неподсудны. Так что можете считать себя свободным.
Меж растопыренных прижатых к щекам пальцев Новичкова брызнули слезы; ткнувшись лицом в клеенку стола, он заплакал, острые, обтянутые синим шелком лопатки его тряслись, вздрагивали.
У меня по коже ползли мурашки. Гафуров, отняв от уха руку, кивал; стесненно покряхтывал, ерзая на табуретке, Иван Акимович. Подполковник потер свой двойной подбородок, поднялся, взял фуражку.
— Пойдемте, товарищи.
Вдогонку, уже за дверью, хлестнул по нервам полный ужаса и тоски женский крик.
Позади осталась окраина поселка, распахнулся снеговой простор полей, а мы все еще молчали.
— Ну вот, теперь и на покой пора, — не оборачиваясь, сухо, серьезно, чуть разве иронически сказал Гафуров. — Все мои дела закончены.
— Задымить-то можно? — спросил Иван Акимович и, не дожидаясь ответа, нетерпеливо выдернул из пачки белый гвоздик «Байкала».
