На этот вопрос Сокорро и самой трудно было бы ответить. С одной стороны, она всегда была революционеркой, находившей выход своей пылкой приверженности революции в помощи колумбийским партизанам “М-19” в большей мере, чем в работе — причем с немалой выгодой для себя — на “Медельинский картель” и “Сендеро луминосо”. Она жаждала перебить весь этот гнусный правящий класс, засевший в колумбийском и перуанском правительстве, и с радостью участвовала бы в их физическом истреблении. В то же время ее учили, что государственная машина США — не меньшее зло. Однако, прожив три года в Штатах и видя лишь дружелюбное и справедливое к себе отношение там, где могла бы проявиться враждебность и стремление показать свое превосходство, она понимала, что ей трудно презирать Америку и ее народ и рассматривать их в качестве своих врагов.
Вот и сейчас она изо всех сил старалась ненавидеть троих пленников — эту плесень, этих ricos burgueses[16], как она твердила себе, — но это ей не очень удавалось.., черт подери, совсем не удавалось, а ведь революционер должен презирать жалость!
Но Сокорро была уверена, что как только она уедет из этой непонятной страны, — а все они скоро отсюда уедут, — ненависть ее снова обретет силу и уже не угаснет.
Мигель сел в кресло в дальнем конце комнаты и, откинувшись на спинку, спросил Баудельо:
— Ну-ка, скажи мне, что ты делаешь? — Это было произнесено тоном приказа.
— Готовлюсь к тому, что мидазолам, который я им ввел, очень скоро перестанет действовать. Тогда мне надо будет ввести пропофол внутривенно. Средство более долгого действия и более подходящее для того, что их ждет впереди.
Баудельо уже больше не казался изможденным призраком — в его движениях и речи появились уверенность и наставительный тон специалиста-анестезиолога, каким он когда-то был. Вскоре после похищения он снова стал держаться с давно утраченным достоинством. Но ни тогда, ни сейчас не заметно было, чтобы его волновало, с какой преступной целью он применяет свои знания или что он служит позорному делу.
— Пропофол. — продолжал он, — лекарство капризное. Оптимальная доза для каждого индивидуума — своя, а если его будет слишком много в крови, то может наступить смерть. Поэтому для начала придется ввести пробную дозу и тщательно следить за реакцией.
— А ты уверен, что справишься? — спросил Мигель.
— Если вы во мне сомневаетесь, — не без иронии заметил Баудельо, — ищите себе кого-нибудь другого. — И поскольку Мигель молчал, бывший врач продолжил:
— Во время переезда они ведь будут без сознания, и мы должны быть уверены в том, что у них не начнется рвота или удушье. Поэтому пока мы тут выжидаем, они должны голодать. Но поскольку нельзя допустить обезвоживания, я введу им внутривенно раствор. А через два дня — вы сказали мне, что именно стольким временем я располагаю, — их уже можно будет класть в эти штуки. — И Баудельо кивком указал на стену за своей спиной.
У стены стояли два крепко сбитых, выложенных шелком гроба. Один был поменьше, другой — побольше. Затейливые крышки с них были сняты и стояли рядом.
При взгляде на гробы Баудельо вспомнил, что должен задать один вопрос. И, ткнув пальцем в Энгуса Слоуна, спросил:
— А его тоже готовить или нет?
— Если мы возьмем его с собой, у тебя хватит на него медицины?
— Да. У меня всего в избытке — на всякий случай. Но нам тогда потребуется еще один… — И он снова взглянул на гробы.
— Мне можешь этого не говорить, — раздраженно заявил Мигель.
Тем не менее он сам не знал, как быть. “Медельинский картель” и “Сендеро луминосо” дали ведь ему указание выкрасть женщину и мальчишку и как можно быстрее доставить их в Перу. Гробы были придуманы для перевозки, чтобы избежать досмотра американской таможни. А в Перу узники станут ценными заложниками — козырными картами, с помощью которых “Сендеро луминосо” будет делать крупную ставку, предъявив пока еще не ясные требования. Но станет ли неожиданное появление отца Кроуфорда Слоуна, с точки зрения “Сендеро”, дополнительным козырем или же будет лишь ненужным риском и докукой?
Будь у Мигеля хоть малейшая возможность связаться со своими шефами и получить у них ответ, он так бы и сделал. Но в данный момент он не мог воспользоваться единственным надежным каналом связи, а звонок по радиотелефону мог быть прослежен. Мигель требовал от всех участников операции, чтобы телефоны использовались исключительно для переговоров между машинами или между машинами и штаб-квартирой. Ни по каким другим номерам категорически не разрешалось звонить. Необходимые звонки в другие города делались из телефонов-автоматов.
Таким образом, решать Мигелю приходилось самому. При этом следовало учесть, что дополнительный гроб повлечет за собой и дополнительный риск. Стоит ли игра свеч?
