Джессика сказала Никки – пусть спросит Висенте, разрешается ли им выходить из камер подышать воздухом. В ответ Висенте лишь помотал головой. Тогда Джессика попросила передать Сокорро, что они хотят ее видеть. Никки старался изо всех сил, но опять Висенте только помотал головой – вероятно, это означало, что их просьба вряд ли будет передана.
Джессику удивляла бойкость, с какой Никки объяснялся по-испански – ведь школьный курс испанского языка начался всего несколько месяцев назад. Когда она сказала ему об этом, Никки объяснил, что два его школьных друга были иммигрантами с Кубы и все время болтали по-испански на спортивной площадке.
– Ну а мы слушали и кое-чего нахватались… – Помолчав, Никки хихикнул. – Мам, тебе это не понравится, но они знают всякие ругательства. Они и нас научили.
– А оскорбительные словечки ты тоже знаешь? – спросил Энгус.
– Конечно, дед.
– Научи-ка меня. На всякий случай – вдруг они мне здесь пригодятся.
– Вряд ли мама позволит…
– Валяй, – сказала Джессика. – Я не против.
Она была счастлива услышать, как Никки расхохотался.
– Ладно, дед. Если захочешь кого-нибудь по-настоящему припечатать, то скажешь… – Никки подошел к перегородке и что-то прошептал деду.
"Ну вот, – думала Джессика, – нашелся еще один способ коротать время”.
Однако в тот день Сокорро все же появилась.
Сморщив нос от едкого запаха, она остановилась у входа в сарай и внимательно оглядела камеры – ее изящная, маленькая фигурка отчетливым силуэтом вырисовывалась в дверном проеме.
– Мы знаем, что вы медсестра, Сокорро, – поспешила сказать Джессика. – Потому-то вы и заступились за нас, попросив развязать нам руки, а перед этим дали шоколад.
– Не медсестра, а фельдшер, – бросила Сокорро. Плотно сжав губы, она приблизилась к камерам.
– Это не имеет значения, по крайней мере здесь, – сказала Джессика. – Сейчас, с отъездом доктора, вы единственный сведущий в медицине человек.
– Не морочь мне голову, все равно ничего не добьешься. Вы меня звали. Зачем?
– Вы уже доказали, что хотите сохранить нам жизнь и здоровье. Если мы не выйдем отсюда на свежий воздух, хотя бы ненадолго, мы все тяжело заболеем.
– Вы должны оставаться в помещении. Они не хотят, чтобы вас видели.
– Но почему? И кто такие “они”?
– Это не твое дело, и ты не имеешь права задавать вопросы.
– Но у меня есть право матери заботиться о моем сыне, – запальчиво возразила Джессика, – а также об отце моего мужа, старом человеке, с которым обращаются по-скотски.
– И поделом. Болтлив не в меру. Да и ты тоже.
Интуиция подсказала Джессике, что неприязнь Сокорро во многом напускная. Она решила сделать ей комплимент:
– У вас прекрасный английский. Вы, должно быть, долго прожили в Америке.
– Не твоего ума… – Сокорро замолчала и пожала плечами. – Три года. Ненавижу Америку. Порочная, гнилая страна.
– Мне кажется, на самом деле вы так не думаете, – осторожно сказала Джессика. – Я полагаю, к вам хорошо там относились, и сейчас вам приходится через силу нас ненавидеть.
– Думай как хочешь, – бросила Сокорро, выходя из сарая, в дверях она обернулась. – Постараюсь, чтобы у вас было больше воздуха. – Ее губы скривились в подобие улыбки. – А то еще охранники разболеются.
На следующий день пришли двое мужчин с инструментами. Они вырезали несколько квадратов в стене напротив камер. Помещение залил яркий свет, и трое пленников теперь хорошо видели друг друга и могли рассмотреть часового. В сарай ворвался свежий воздух, чувствовалось даже легкое дуновение, благодаря которому зловоние почти выветрилось.
Но отвоеванные свет и воздух были пустяком по сравнению с теми мучениями, которые ждали их впереди. Джессика и не подозревала, сколь тяжелое испытание уже нависло над ними.
Через несколько дней после того, как пленники были под охраной доставлены в Нуэва-Эсперансу, Мигель получил несколько письменных приказов от “Сендеро луминосо” из Аякучо. Их привез нарочный, приехавший на грузовике, – пятьсот миль извилистой дороги заняли у него два дня, так как приходилось преодолевать опасные горные перевалы и ползти по заболоченным джунглям. Кроме того, он доставил специальное оборудование.
Самый важный приказ касался видеозаписи. К инструкции прилагался сценарий, отступать от которого категорически запрещалось. За выполнением задания обязан был лично проследить Мигель.
Другая инструкция подтверждала, что в услугах Баудельо больше не нуждаются. Он должен вместе с курьером отбыть на грузовике в Аякучо, а оттуда вылететь в Лиму. Грузовик вернется в Нуэва-Эсперансу через несколько дней, чтобы привезти новые запасы продовольствия и забрать видеокассету с записью.
Сообщение о том, что Баудельо возвращается в Лиму, не было неожиданностью для Мигеля, однако не понравилось ему. Во-первых, бывший врач слишком много знал. Во-вторых, он, конечно, опять запьет, а спиртное развязывает язык. Стало быть, Баудельо ставил под угрозу не только существование их малочисленного гарнизона, но – что было гораздо важнее для Мигеля – его собственную безопасность.
