— Все готово? — спросил Петров вполголоса. В тишине было слышно, как часовой на вышке насвистывает какую-то модную песенку. — Всего вам хорошего, товарищи, — сказал Петров в темноту. Он распахнул дверь, и в неверном свете зимней ночи обрисовалась его высокая тощая фигура, на которой болталась изодранная шинель.
Часовой услыхал шаги множества людей, и, прежде чем он успел прийти в себя от удивления, ему в лицо и в грудь полетели деревянные башмаки. Прожектор, который он хотел включить, вышел из строя. Сквозь кровь, заливавшую ему глаза, он различил силуэты людей; карабкаясь на плечи один к другому, они устроили у стены так называемую пирамиду и набрасывали на колючую проволоку одеяла. Он схватился за свой шмайсер и, уворачиваясь от летевших в него деревянных снарядов, стрелял по людям у стены, по теням, бежавшим через поле, по стенам барака. Из темноты до него доносилось многоголосое хрипение. Вскоре стрельбу открыли и другие вышки.
Петров многим помог перелезть через стену. Две пули задели его руку, одна угодила в предплечье. Убитые навалом лежали у стены. Из барака слышались стоны раненых, израсходовавших все свои деревянные боеприпасы. В промчавшемся мимо человеке Петров узнал комсомольца Юрия Галина, чьи белокурые волосы всегда с необыкновенной быстротой отрастали после стрижки. И тут же он увидел его застывшим в какой-то балетной позе — все суставы вывернуты, левая нога высоко вздернута, к самому затылку. От его ладоней и щеки, крепко вжатых в колючую проволоку, поднимался дымок.
На плацу, где в морозном воздухе висел пар от сотен ртов, люди из барака № 8 неслышно переговаривались между собой, не двигая при этом даже губами. Петцольд, однако, расслышал предположения о численности беглецов. Пятьсот как минимум, услыхал он, глупости, не меньше тысячи, не позволяйте себя дурачить, большинство уцелело, да, русские молодцы, тут ничего не скажешь. Теперь уж было очевидно, что речь шла о бараке № 20.
Люди выстраивались в положенном порядке, у каждого в руках был жестяной котелок. Петцольд, хотя в висках у него стучало от напряжения, не сводил глаз с больших ворот, через которые, барак за бараком, заключенные направлялись в карьер. Ему представилась вся местность, холмами и уступами спускавшаяся от дальних гор к Дунаю, словно увиденная глазами Птолемея — вращающийся круг с Райнхаузеном в центре, а на северо-восток и на юго-восток от этого центра разбегались безвестные, безымянные тени. Надзиратели ринулись по своим местам. Команды заключенных под номерами, соответствующими номерам бараков, были уже на марше.
— Снять шапки!
Все лица, лишенные выражения, словно тесаные камни стены, повернулись к эсэсовцам, сопровождавшим колонну. Но один из гауптштурмфюреров повелительно взмахнул рукой.
— Стой!
У ворот показалась тяжело груженная телега, с которой что-то темное капало в обе колеи. Петцольд, покуда это было возможно, не отрываясь смотрел на все эти трупы, на лица с полуоткрытыми ртами, на искалеченные тела. Телегу тащили скелеты в серой одежде, в толпу их то и дело со свистом вонзались бичи. За телегой, беспечно болтая, шли эсэсовцы, посланные сопровождать ее в крематорий. Затем опять появились люди в сером. Каждая пара тащила за собою обвязанный веревкою труп. Русские шли с полузакрытыми глазами, взгляды их были как бы обращены в себя. Босые ноги были покрыты черными струпьями. Петцольду бросился в глаза высокий худой человек; голова мертвеца, которого от тащил за собой, подпрыгивала на булыжниках. Красивый обергруппенфюрер Ризлер при виде совсем еще юного русского издал удивленный возглас:
— Да ведь это Гриша! Что ты тут делаешь, Гриша? Ну и свалял же ты дурака!
Он подскочил к юноше, который, казалось, ничего не видел и не слышал и шел вперед все с тем же безразличным, упорно устремленным в себя взглядом. Петцольд заметил, что в правой руке, которой Ризлер приобнял Гришу, он держал пистолет. Заметил еще, что Ризлер, непрерывно что-то говоривший Грише — тот не отвечал ему ни словом, ни взглядом, — увел его в ближайший барак. Ствол пистолета упирался Грише в затылок, у самого уха. Они исчезли из поля зрения Петцольда.
Гауптштурмфюрер стоял в десяти шагах от отряда Петцольда.
— Вперед, вперед! Живее! Пусть это будет вам уроком! Это еще только первые! Мы всех переловим!
