Он так ласково провел пальцами по ее щеке, словно никогда не встречал более хрупкой и эфемерной женщины.
— Я пытался спасти вашу жизнь, — с тихим упреком произнес он, глаза у него потемнели, в негромком голосе ощущалась скрытая мощь. — Если бы я не остановил Торолфа…
Он не закончил фразу. Чувствовалось, что терпение его на пределе, и в то же время в голосе звучала искренняя забота о ее безопасности. О ней. Это смутило Авриль еще больше.
Она вдруг осознала, что они дышат в унисон: громко и прерывисто. Как темно было в комнате. Как скользил по ее лицу взгляд его ставших темно-синими глаз.
Когда он задержался на ее губах, сердце Авриль затрепетало, потом глухо бухнуло о ребра. Мышцы на загорелых, поросших щетиной щеках Хока расслабились.
Он резко отдернул руку и отвернулся.
— Дальнейшие обсуждения бессмысленны! — резко сказал он, направляясь к остывшему очагу на противоположной стороне комнаты. — Вы не покинете Асгард. Не мучайте себя напрасными надеждами на спасение — вам не убежать. С этого острова не выбраться.
— Я… я найду выход, — не сдавалась Авриль, стараясь унять дрожь в коленях.
— Ты не понимаешь, жена. Никто не может покинут остров Асгард.
Хватая ртом воздух, задыхаясь, она бросилась к нему:
— Это ложь! Вы же покидаете его! Вы и те, другие, что приплыли с вами в Антверпен…
— Такие вылазки предпринимаются крайне редко. У нас даже нет кораблей. Ладья, на которой мы плавали в Антверпен уже сожжена. Если вы не сильны в кораблестроении, вам не уплыть отсюда. — По-прежнему стоя спиной к Авриль, он оперся рукой о резную доску над очагом. — Как бы неприятно это ни было и вам, и мне, здесь теперь ваш дом. И мы — муж и жена…
— Мы не муж и жена! Не было никакого священника, мы не венчаны. Я не давала никакой клятвы…
— Вы привыкнете. Все женщины привыкают. Это лишь вопрос времени. — Он перевел взгляд на стену, где были развешаны предметы старины и оружие. — А времени у нас здесь в избытке.
Последние его слова — или скорее мрачный тон, каким он их произнес, — заставили ее похолодеть.
— Даже если бы я провела здесь сто лет, я не перестала бы искать путь к свободе! — с горячностью ответила она. — Вы не понимаете. Дома, во Франции, у меня есть дочь. Трехлетняя девочка. Я нужна ей. Я должна к ней вернуться!
С минуту он стоял неподвижно и молчал. Потом повернул голову и вызывающе бросил через плечо:
— К ней и к вашему мужу. Разве ему вы не нужны?
— Да, — быстро подхватила она. — Я должна вернуться к своей дочери и своему мужу.
Она мысленно упрекнула себя за то, что забыла сказать о муже; он больше в жизни не поверит ей, если хоть раз уличит во лжи.
Теперь Хок обернулся, прислонился спиной к стене у очага и прищурился.
— А почему вы сами о нем не упомянули?
— Потому, что…
— Потому, что я понятия не имела, что вы собираетесь держать меня здесь вечно. Потому, что его вот уже три года нет в живых. Потому, что… — А почему, собственно, я должна обсуждать это с разбойником, похитившим меня? Я ведь сообщила вам, что принадлежу к могущественному и влиятельному семейству. И у меня на руке обручальное кольцо. Вы, должно быть, заметили?
— О да, заметил, — он скользнул взглядом по ее руке, и голос его стал глубоким, рокочущим, — когда раздевал вас сегодня утром.
Она задохнулась — отчасти от его откровенности, отчасти от обжигающего жара, разлившегося у нее по животу, когда она представила себе эту картину. Загорелые, мозолистые руки Вэлбренда на ее теле… стаскивают с нее одежду, под которой обнажается голая плоть… осторожно укладывают на простыни… Авриль сжала левую руку, словно кольцо Жерара было талисманом, который способен вернуть ее мысли в нужное русло и отвести чары этого дерзкого норманна.
Но кольцо было холодным. Бессильным.
В то же время она могла поклясться, что странным образом чувствует, как тепло, исходящее от серебряной броши, приколотой Хоком к ее платью, проникает ей прямо в сердце.
Он медленно поднял глаза, встретился взглядом с глазами Авриль и, поскольку та хранила молчание, заметил:
— Удивительно, что в Антверпене я не видел рядом с вами никакого мужа. Какой бы муж позволил своей жене в одиночку бегать по улицам?
— Он… — Она лихорадочно пыталась собраться с мыслями, чтобы дать достойный ответ. Сосредоточившись на Жераре, она наконец нашла слова: — Он великодушный, добрый, любящий — лучший мужчина на свете. — Ее голос звучал напряженно. Для верности она, помолчав, добавила: — И я — его жена, я принадлежу ему телом, душой и сердцем.
Хок не шелохнулся, ни один мускул не дрогнул на его лице. Но взгляд воспламенился. Стал чувственным. Вызывающим.
— Меня не интересуют ни ваша душа, ни ваше сердце, — И тем же глубоким голосом сказал он, потом выдержал паузу и добавил: — Так же, как и ваше тело.
Авриль задрожала, охваченная обрушившимся на нее ураганом противоречивых, смятенных чувств. Серебряная брошь, казалось, прожигала ей кожу насквозь. Она попыталась отстегнуть ее, но не могла справиться с замком.
В порыве отчаяния она рванула ее и отшвырнула в сторону.
— Тогда у вас нет причин держать меня здесь!
Его взгляд вдруг упал на лиф ее платья.