Маша фыркнула, обжигая губки чаем и слизывая с них малиновое варенье. Её пальчики оставляли заметные вмятины на жестяной кружке. Пришлось найти на кухне, а то хрупкая барышня передавила бы весь наш фарфор.
— Я из тех, кому всё равно, под каким флагом гибнуть. Лишь бы гибель была громкой. — Она вдруг прищурилась, будто вспомнила что-то смешное. — А Люся… Люся кричала: «Машка, прыгай!», а сама рубила сцепку. Думала, спасти меня? Ха! Я бы эту сцепку до Воронежа руками держала, если надо…
Она резко встала, ничуть не стесняясь, с какой-то детской непосредственностью скинула одеяло и показала правый бок, провела пальчиком от уха до половинки попы.
— Осколок бронеплиты прошёл, след был в ладонь шириной и глубокий. Вышло больно, но след в тот же день затянулся. А Люся… — Голос дрогнул впервые за вечер. — Люся осталась задержать их. Со своим наганом и гранатой. Прежде, чем я взорвалась вместе с площадкой, видела, как ее беляки скрутили…
Профессор молча протянул ей халат. Сын, всё ещё красный от смущения, уставился в пол.
— Так вы не человек? — выдохнул он.
— Человек! — рассмеялась Маша. — Просто… немножко застрявший в этой жизни. Как ваш фундамент. — Она махнула в сторону подвала, где каменный куб тихо пульсировал тёплым светом. — Барон был упрям. Снёс остатки святилища, но камень-сердцевину оставил. Удобно. Хороший подвал.
Отец поднял бровь:
— То есть, когда ваш… э-э… тело разрушается, вы…
— Возрождаюсь тут. С новыми волосами! — Она встряхнула русой косой, и в воздухе запахло дымом. — В прошлый раз была чернявенькой с кучеряшками, прямо арапка абиссинская. А до того — рыжей, как Лиса Патрикеевна. В блондинку превращаюсь реже всего, но они и не всегда были в моде. Ах… — она вдруг зевнула, — мне бы поспать. Лучше в подвале. Там мне уютно, сила возвращается. И я, пардон, храплю.
Они не спорили. Устроили Маше топчан, постелили, принесли что-то из женских вещей покойной матери.
Когда дверь захлопнулась, профессор вздохнул:
— Сын, ты как, женишься?
— Папа, она же… она вообще не…
— Вот именно. С такими лучше дружить. И охранять. Думаю, это теперь наша работа. Ты потом с нею поговори, кто она такая да откуда, молодым понять друг друга проще. Ну и о женитьбе тоже, если тянет.
С тех пор в доме появилась «тетя Маша» — вечная девчонка, приносящая в жизнь хаос и странное утешение. Способная на всё, кроме женского счастья, и независимая от всех.
А камень в подвале светился особенно ярко, когда Маша мчалась где-то далеко, оседлав очередную «железную смерть».
Прадед тогда и вправду расспросил Машу обо всём. Как расспросил и я, когда понял, как казалось юнцу, главную разницу между мальчиками и девочками, а гормоны начали лезть из ушей и расцветать прыщами. Думаю, точно так же ее расспрашивали мои предки и поколения немецких баронов, будучи подростками. А она отвечала.
Думаю, эту главу надо написать от имени самой Маши, а заодно избавиться от любовной темы. Никто не был чужд плотских желаний, но не ставить же из-за этого 18+.
Значит, племяш, дошли мы и до этой темы… Убери руку с попы! С моей.
Техническую часть процесса ты явно в своих интернетах прочитал и насмотрелся до опупения.
Как я восстанавливаюсь, ты тоже в курсе. Мой организм затягивает небольшие ранки за минуту, а то и меньше. Как ты представляешь нашу первую ночь?
Невеста просто обалдевает от возвращения невинности несколько раз за процесс. Это больно, каждый раз больно, а потом снова рвётся и трётся по больному месту. Оно мне надо?
Ах, тебе надо… все вы эгоисты.
Ребенка у нас тоже не получится, любой зародыш сразу выкинет из меня, как раковую опухоль. Это тоже больно.
А потом разочарование и страдания. Это уже у тебя. Так и до психушки недалеко, не говоря о семейной верности и вечной любви.
Почему я такая?
Для начала познакомимся ещё раз — Марья Кощеевна я. Сказки читал ведь? Сама тебе читала, мелкому.
Батюшку моего так народ прозвал, ему нравилось. Вечный жрец, вечный кузнец, вечный охотник за приключениями, что лезет в любую опасность. Как я.
Жили мы здесь же, при древнем капище, когда соседи печки янтарем топили. На берегу валяется и пахнет приятно, о ценности тогда не сильно задумывались. В нашем подвале отец и возрождался после своих подвигов. Каждый раз с новой бородой разных оттенков.
Сыновей ему боги не дали, наследственность ко мне перешла. Так уже бывало. Если мужику наследника любая жена родит, то дочери придется самой постараться. И при жизни отца, иначе никак. Очень уж он меня берёг, ухажёров гонял, а сам не уберёгся. И со мною просчитался.
Есть у нас своя "смерть на конце иглы", но где и когда ее встретишь, никто не знает. Отец встретил, когда мне было шестнадцать зим. Он тогда не возродился, а я почувствовала зов камня из подвала. Спустилась, просидела ночь на камне, теперь я такая навеки — вечная самовосстанавливающаяся девица на выданье.
Я не рожу. Ты уже понял, почему. И я последняя в роде. Где моя "игла", не ведаю. Что после меня сделает камень, тоже.
Так что, живём и наслаждаемся, каждый как умеет, и в меру своей распущенности. У меня возможностей больше.
