— Давай, Иван! Выпьем за наш Север! За Енисей! — Сан Саныч обнял Зверева. — За настоящую мужскую работу! — он гордо повернулся в сторону танцующих, но Зинаиды с Квасовым уже не было.
Они выпили с Иваном и даже поцеловались и пошли курить на лестницу. Возле вешалки Квасов что-то настойчиво говорил в самое ухо Зинаиде, та улыбалась. Сан Саныч, пьяно ухмыляясь, прошествовал мимо, но вдруг остановился:
— Зинаида! — окликнул грубовато.
Зинаида оставила старшего лейтенанта и, не отвечая Белову, пошла к столу. Квасов с раздражением и угрозой смотрел на Белова. Белов на него. Зверев утащил Сан Саныча и дал ему папиросу. На лестнице никого не было.
— Я ему чердак раскрою! — ярился Сан Саныч. — Мне начхать, кто он! Если он мужик...
По радио ударили куранты. «Ура-а!» — грянуло во всех квартирах. Шампанское захлопало. Иван тоже заорал прямо в коридоре, и они вернулись за стол. Слово взял хозяин:
— Пять лет прошло с войны. Тяжелых лет. И голодных, и одеть-обуть нечего было, но вот гляжу на нас, на наш стол! Все у нас есть! А будет еще лучше! С новым годом, товарищи! С новыми надеждами на счастливую жизнь! И чтобы не было войны!
— С Новым годом! За мир во всем мире! С новым счастьем! — зашумели, поднимаясь.
— За Сталина! — перебивая всех, неторопливо встал Квасов и, презрительно ухмыляясь, поднял над собой рюмку.
— За Сталина! За Сталина! — поддержали все не очень стройно и стали чокаться.
— За великого Сталина! — давил сквозь стиснутые зубы Сан Саныч, плеща коньяком.
Он уже набрался, но продолжал пить, мешая спирт с коньяком. Лез к Звереву:
— А бывают француженки! Ваня, это знаешь что?! Не могу тебе сказать! Это как твое небо! — Сан Саныч распахнул руки. — Вот! Глаза! Понимаешь?! Таких русских баб не бывает! Ни хрена! — за столом было шумно и Сан Саныч орал, заглядывая в лицо товарища. — Ты видал француженку когда-нибудь? Не видал?! А-а-а! Давай за нее выпьем, я тебе потом расскажу, я сейчас пьяный уже. Надо за ней на самолете слетать! Слетали бы, забрали бы ее и... фьють! Развелся бы к черту! Пусть эта... — Белов обводил стол мутным взором, пытаясь вспомнить имя жены. — Ну, пусть катится на хрен!
— Сан Саныч, — унимал его Зверев, — не маши так руками и не ори на весь стол.
Домой его вели Квасов с Зинаидой, но Сан Саныч этого не помнил. Помнил, что они шептались в темноте комнаты, а его так мутило, что он хотел, чтобы они исчезли.
Проснулся на полу. Прикрытый полушубком. Жены дома не было, старший лейтенант Квасов стоял над полумертвым Сан Санычем и больно давил каблуком на ладонь:
— Фраерок! Ты понимать-то способный?
Белов с трудом разлепил веки.
— Еще раз рот разинешь, не ты, а я тебе чердак раскрою! Я полжизни этим занимался! Понял?! — он пожевал тонкими губами, как будто собирался плюнуть в Сан Саныча. — И бабу твою... куда хочу, туда и буду! Ты понял или идиот?
Он выругался заковыристо и ушел.
Было уже полтретьего ночи, Ася сидела у письменного стола с маленькой лампочкой. Свекровь тяжело дышала за шторой, дети спали тихо. Соседи тоже угомонились, гости от них разошлись, только на кухне кто-то гремел — наверное, Нина мыла новогоднюю посуду.
Ася после 1937 года не ставила елку. Дети привыкли и не просили. В отличие от Горчакова, этот самый страшный день их жизни она помнила до мельчайших деталей. Каждый год 31 декабря, истязая себя, вспоминала, как в то утро они с Герой катались на лыжах в парке недалеко от Васильевского острова, Гера вычитал, что это очень полезно для ребенка. Пришли домой только к обеду и начали наряжать елку. Игрушек не было, они делали их из ваты и бумаги, красили сосновые и еловые шишки, снежинки вырезали из золотистых оберток от конфет и клеили на окно разведенной мукой...
Она сидела в темноте, и из темных туманов времени всплывали и всплывали подробности той ночи. Она звала Геру ехать к родителям, встречать Новый год в Москве. Если бы уговорила... Таких случаев было много — человека не находили по какой-то причине и потом уже не трогали. Она пыталась представить себе их другую, обычную, как у всех людей, жизнь, но не могла вообразить Горчакова, лежащего на диване с газетой... или сидящего за столом, сервированным хорошей посудой и приборами.
Она приехала к нему в октябре. Сначала он сдавал отчет о летней экспедиции, потом планировал работы на Анабарском нагорье. Гера возвращался домой, когда она спала, а утро начиналось его рассказами об этом страшно интересном выступе докембрийского фундамента на севере Сибирской платформы. Все его друзья-геологи так жили, и Асе казалось, что только так и надо жить. У них в комнате ничего не было. Кровать, стол, самодельные полки, три походные кружки, две металлические тарелки и один охотничий нож... и ложки. Вилок не было. Постельное белье и ночную рубашку привезла мама. Она была в ноябре и только качала головой на их нищету. В следующий раз обещала посуду и приборы.