Горчаков шел в дальний конец разгрузки. По берегу было не пройти, поэтому все ходили верхом, тайгой. Посторонился, пропуская небольшую бригаду работяг навстречу. Люди шли без строя, обходили деревья, конвоиры в узких местах, нарушая инструкцию, плечо в плечо сходились с заключенными. Оттаявшее весеннее болотце чавкало под ногами, его и не пытались обойти, всюду было одинаково, с всхлипами выдирали сапоги и ботинки. Последним, отставшим от колонны, шел солдатик с заморенной овчаркой. Пес был такой же молодой и такой же мокрый по самые уши, время от времени он посовывался в сторону или упирался, норовя освободиться от ошейника. Солдат замахивался концом длинного поводка, карабин сваливался с плеча, солдат неумело матерился и пытался пнуть пса.
Раненый лежал на берегу под высоким, почти отвесным склоном с острыми камнями. Лет тридцати и ярко-рыжий, его лицо было в ссадинах и запекшейся крови. Сквозь порванную казенную гимнастерку была видна белая кожа, изрезанная камнями. У самой воды на бревне спиной к рыжему сидел седой мужик. Курил, глядя на быструю мутную реку. Едва обернулся на фельдшера.
Горчаков осмотрел раненого, попытался убрать из-под него острые камни, но тот громко застонал. Он не мог двигать руками. Это был перелом позвоночника.
— Давно караулишь?
Сторож обернулся, посмотрел с интересом на Горчакова:
— А тебе какой хер? Ты че, прокурор, мне вопросы задавать? — Горчаков и так видел, что он блатной, но тот еще и татуированные руки развел картинно, и головой закачал, будто она у него сейчас отвалится. Мелкая сошка, понял Георгий Николаевич.
— Когда он упал?
— Бочата[16] дома забыл! Марафету[17] нет ширнуться? У меня гро́ши имеются!
Горчаков осторожно вытащил камни, намочил тряпку и приложил к губам рыжего. Раненый почувствовал влагу, сглотнул, потом еще, еще.
— Не корячься с ним, — все так же, не оборачиваясь, выдавил из себя урка. — Его авторитетные люди приговорили...
Горчаков сел на бревно и достал папиросы.
— Курить будешь? — предложил урке.
— Свои имеем, — блатной достал курево из-за пазухи. На левой груди был неумело выколот профиль Сталина. Только усы похожи.
Прикурили от одной спички.
— В картишки фраера проиграл, а завалить забздел![18] — неожиданно пояснил урка.
Горчаков недоверчиво покосился.
— Не бзди, я тебя знаю. В прошлом году Паша Безродный у вас в лазарете припухал, а мы ему грелку привели... — урка изыскано сплюнул меж зубов. — Мужиком ее одели, налысо побрили и усы приклеили! — Он весело зыркнул на Горчакова. — Да помнишь ты! Ты в ту ночь дежурил! Чо ты?!
— Веронал есть... — сказал Горчаков, затягиваясь папиросой.
— Чего стоит, на двоих хватит? — лицо седого насторожилось.
— Хватит. Лодка нужна.
— Что?! — у урки от возбуждения дергался глаз.
— Лодку пригонишь?
— Да где я тебе возьму, у меня мазу́та[19] есть!
— Вон мужики таскают чего-то, пусть этого заберут...
Седой прищурился на лодочников, потом на тяжело дышащего рыжего:
— Ну смотри, лепила... у тебя с собой?
— До медпункта донесем, там отдам.
— Сам не потащу! Я чего тебе?! — Блатной выбросил недокуренную папиросу и, оскальзываясь на камнях, заспешил к мужикам, бечевой тянувшим несколько лодок вдоль берега.
Отправив раненого, Георгий Николаевич поднялся на обрыв и, глянув на солнце, неторопливо двинулся тайгой в сторону поселка. Снег в тени деревьев сошел недавно, земля еще не отмерзла и идти было твердо. Вскоре звуки с берега совсем затихли, только ветер налетал на вершины да весенние пичужки щебетали. Улыбаясь чему-то внутри себя, Горчаков присел на валежину и достал папиросы.
В небе, приближаясь, мелодично перекликались небольшие гуси — казарки. Он задрал голову, отыскивая их сквозь прозрачные вершины сосен, и вскоре увидел — косячок небыстро летел против ветра над самыми вершинами деревьев. Георгий Николаевич провожал их взглядом. В памяти встала первая его самостоятельная полевая работа. В двадцать пятом году... Он дословно помнил начало того полевого дневника: «Я студент МГА[20], мне — 23, моему товарищу Борису Григорьеву — 21. Нас двоих забросили на оленьих упряжках на таймырскую речку. Вокруг бескрайняя дикая тундра. Вдали горы...» Дневник был наполнен романтикой, два студента ощущали себя героями-первопроходцами. И это было правдой. Горчаков, застыв, вспоминал все в счастливых подробностях.
Была середина июня, ненец, привезший их, уехал, они остались вдвоем и стали ставить палатку на льду заваленной снегом реки. Вокруг была белая тундра. Только редкие вершины кустов торчали из-под снега вдоль берега. День уже стоял полярный, и солнце не заходило, им надо было дождаться, когда вскроется река. В первую же ночь завернула настоящая пурга, стало темно, пришлось пилить снег и строить защитную стену вокруг палатки.