Сан Саныч шагал, все никак не решаясь. Дело было серьезное и касалось не только Лаймы.
Обе лодки уже стояли у берега. Женщины выбирали рыбу из сети. На снегу были разложены омули, стерляди, щуки. Сети, как и маленькие красные руки женщин, были задубевшие от мороза, вместе с рыбой наловили и колотых льдинок, их выбирать было труднее, чем рыбу. Лайма сидела у костра, следила за варевом в котле и кормила грудью.
— Сколько ему? — спросил Сан Саныч.
— Два месяца, — Лайма прикрыла грудь вместе с чмокающими губами. Она и правда была очень красивая, будто с обложки журнала.
Обратно вернулись вместе с Лаймой, и Николь увезла ее на «Полярный». Сан Саныч уплывал вторым рейсом, люди сгрудились у берега, благодарили, Карл Иванович передал жалобу, написанную карандашом на оберточной бумаге. Шлюпка уже отошла, когда Сан Саныч услышал знакомый голос.
— Товарищ Белов! — бригадир Турайкин торопливо семенил от балка, замер на секунду у разгруженных вещей. — Это чье?
Он был без шапки, лицо заспанное и крепко похмельное. Люди расступились, Турайкин, пошатываясь, присел к воде, плеснул себе на лицо. Он никак не был смущен, что его наблюдают в таком виде. Белов махнул, чтобы причалили.
— Возьмите меня, мне в Сопочную Каргу по делу... И рыбу отвезти.
У Сан Саныча накопилось столько злости и вопросов, что он не знал, с чего начать.
— Вы сначала мелкашки наши верните людям...
— Оружие! Не положено! Акт уже составлен!
— Не сочиняйте здесь! — вскипел Белов. — По всем поселкам ссыльные охотятся! Ты их без еды оставил! Из-за твоей трусости...
— Я — принципиальный! О вашей винтовке будет доложено, куда следует!
— Ну тогда мы поплыли! Давай, ребята! — скомандовал Белов.
— Подождите, Александр Александрович! У меня важное задание! Вы обязаны...
— Ничего я тебе не обязан, урод! — шлюпка отошла от берега.
Белов видел десятки умоляющих глаз, чтобы он забрал бригадира. От балка бежали трое бойцов. С вещмешками, один с большим чемоданом, двое тащили флягу.
— Отдайте им оружие! — приказал Белов.
— Хорошо, но должен буду доложить... — Турайкин неожиданно шустро побежал к балку.
Рыбу Белов отказался взять наотрез, и она осталась ссыльным.
Конвойные расстелили бушлаты на носу буксира и сели похмеляться. Турайкин стоял, недовольно и озадаченно поглядывая на удаляющийся берег с застывшими силуэтами людей. Как будто не понимал, откуда их здесь так много.
— Разве им можно пить? — подошел Сан Саныч к Турайкину. Он говорил громко, Лайму спрятали в носовом кубрике, и бригадир мог услышать плач малыша. — Скоро уже и Сопкарга, там начальство...
— Какое там начальство?! — Турайкин был хмурый, взгляд мутный.
— Ну как же? — Белов не мог придумать, что еще спросить. Малыш плакал, его было слышно.
— Вы, товарищ Белов, мне не верите, потому что молоды еще, а они ведь враги. Самые настоящие. Эти «лесные братья» детей коммунистов пытают на глазах матерей... гвоздями прибивают! Грудных! Хуже бандеровцев они... Девочек молоденьких по кругу пускали. Фашисты — одно слово! — Турайкин зыркнул в сторону громко уже веселящихся стрелков и угрюмо отвернулся. Сплюнул за борт. — Как тут без дисциплины?! Видели, их сколько! Вот и охраны теперь не будет, топором зарубят и в Енисей...
— У вас, что же, и жена, и дети где-то? — ребенок под ними замолчал.
— И жена, и дети... двое. Я тут восьмой год уже... А всё — на работу опоздал на полчаса! — он сурово посмотрел на Белова и направился к пьющим.
В Сопкарге даже не заводили концов, всех четверых на руках вынесли и сложили кучкой на их же вещмешки. Карабины рядом пристроили, чемодан, с надписями по-литовски, и пустую флягу. На причале никого не было. «Полярный» сдавал назад, пушистая серая лайка, обследовавшая берег, взбежала на деревянную пристань, принюхалась издали к бездыханной куче и, испуганная запахом, бросилась прочь.
В Дорофеевском забрали груженую баржу и пошли в Дудинку. У Сан Саныча была ночная вахта, он сразу после ужина лег спать, но не спалось. Лежал и чувствовал, как тяжелеет его жизнь. Надвигающаяся зима, шуга, опасность зазимовать на полпути к Игарке, да, наверное, и усталость от долгой навигации... Главной же причиной была Николь. Сан Саныч очень ясно это понимал и от этой мысли еще больше любил ее. Она многое меняла в нем, он сам себе теперь казался старше и умнее. Он вспоминал их жизнь и чувствовал, как иногда Николь становилась его глазами, а иногда и волей. Хрупкая девушка... его женщина. Она намного больше понимала в этой жизни, и от этого его собственная жизнь выглядела куда сложнее, чем раньше, но он был счастлив. Улыбался в темноте каюты. Даже сел, думая пойти помочь ей домыть посуду, но удержался и снова лег. Николь категорически запрещала ему заходить на кухню.
А она мыла посуду и думала о нем. О том, как он забрал Лайму и, вообще, как все хорошо получилось с бригадой на Сарихе. И тоже чувствовала огромность счастья, свалившегося на нее. Она гордилась Сан Санычем, он был красивый и смелый человек. Таких за девять лет жизни в России она встретила немного.