Вернулся он через час, уже стемнело, мокрый с головы до ног, увидел Горчакова, поджидавшего на пирсе. Узнал, улыбнулся и поднял руку над головой. Они вместе разгрузили и вытащили лодку и поднялись наверх. Ветер стих, река сзади уже не шумела, капитан в катере громко материл матроса. На камбузе играло радио.
— Надолго? — спросил, приостановившись, Романов.
— Не знаю, до утра, наверное.
— А я сегодня проснулся, и что-то настроение... — Валентин совсем развернулся к Горчакову. — Лежу, за окном ночь, шторм хлещет, а я улыбаюсь, как будто что-то хорошее будет. Встал и баню затопил. Анна с ребятишками уже помылась, ты как, в баньку, Георгий Николаевич?
Горчаков молча покуривал и тоже улыбался, рад был встрече.
— Чего ты? — Валентин бросил окурок. — Баня своя, не казенная, ох, как же я ее в лагере, грешник, не любил. Ты, видать, тоже?
Горчаков кивнул. Романов сегодня был сам на себя не похож, разговаривал много, улыбался.
— Баню в прошлом году новую срубил, из сухой кедры́, — они раздевались в предбаннике. — Тут Анне простору дал — на стирку, детей помыть. Для печки еще Мишка все привозил, с ним должны были строить... Ничего, он там в бригаде плотников устроился теперь. Пишет, жить можно, кормежка неплохая, какие-то гостевые дома строят по всей Колыме. Для лагерных шишек, видать. Бригадирит он, бугром заделался!
Валентин замер напряженно с одним носком в руке.
— Уехал бы я к нему... — он в досаде сдернул второй носок и остался в чем в баню ходят. — Только об этом и думаю. Двадцать три года парню, жить и жить, я устроился бы где-то рядом, помогал бы, не дал бы его никому. — Валентин опять застыл, поднял беззащитный взгляд на Горчакова. — Десять лет, если с умом, потерпеть можно. Боюсь я, Николаич... Мишка — это все, что осталось от Тони.
Он вздохнул с судорогой. Горчаков давно разделся, сидел слушал спокойно. Валентин вытряс из пачки папиросу:
— Давай покурим, — он распахнул дверь и присел к порогу. — Анна говорит, езжай, справлюсь, и справится ведь. Ты как думаешь?
Горчаков покачал головой, затягиваясь папиросой.
— Ты извини, Георгий Николаич, с Анной не обо всем можно...
— Плохая идея, Валя...
— Это понятно... это я понимаю... Сделать с собой ничего не могу! Все кажется, что он маленький и с ним там все что хочешь могут учинить. Как подумаю, аж зубы крошатся, ни есть, ни спать... У нас одна жена приехала к мужу и два года жила рядом. И никто, ни одна падла не заложила! Пол-лагеря стукачей было, а ни один не дунул! Сейчас рассказываю, самому не верится! Ну, пойдем! — он решительно затушил папиросу, взял лампу и шагнул в парилку.
Одна лампа уже висела на стенке, Валентин повесил вторую, подкрутил фитили, прибавляя огня. Горчаков присел на горячий полок. Все было сработано аккуратно и прочно. Полы, потолок хорошо проструганы, большая печь. На стенах развешаны пучки травы. Валентин распахнул металлические дверцы каменки, и оттуда пошел жар раскаленных речных камней. Горчаков осторожно пригнул голову.
— Ну, держись, Николаич, давно в доброй бане не был?! — Романов, пробуя, плеснул легонько, каменка ответила быстрым каленым выдохом. — О! Злая барыня! Сейчас мы тебя потешим!!
Зачерпнул кипятка и стал плескать мелкими порциями. Камни пыхали и шипели, душистый, сладковатый запах лесных трав, пихты и кедрового стланика поплыл вместе с жаром. Горчаков спустился сначала на нижнюю полку, а потом и вовсе сполз на пол. Везде было чисто, в деревянной шайке запарены березовый и пихтовый веники. Горчаков улыбался, вспоминая забытые ощущения.
— Слабак, Николаич! У меня Анна крепче! Да она и меня крепче, у них в Латвии баню уважают, она у меня деревенская тоже, с хутора... — разговаривая, Валентин успевал поддавать, стряхнул веники и разогнал жар. — Видал, трав насушила, мы таблетками и не пользуемся. Вообще, повезло мне с ней. Когда все это с Мишкой случилось, я ведь сначала попивать стал... Она удержала. Бабы, они вообще лучше мужиков. Ну, ложись на полок...
— Да что-то я... — Горчаков, пригнув голову, сидел на полу.
— Не боись! Ложись! Или больно жарко?!
Валентин горой страшных мышц стоял над ним с веником в руках.
— Я последний раз до войны так парился...
— Это я понимаю, я аккуратно, шкуру целой оставлю...
Горчаков облил голову из холодной бочки и, кряхтя, растянулся на полке. Валентин прошелся легонько, шуганул раскаленный воздух под потолком:
— Ну как? — гора мышц была очень заботлива.
— Давай, чего уж... — не без опаски согласился Горчаков.
— Во! — Валентин ловко орудовал большими, в свой размер, вениками. — Сейчас каторжные твои кости разогрею! Нас в последнем лагере голыми водили в баню, и зимой, и летом! В бараке разденут, вещи казенные заберут и айда строем! А там с полкилометра! Не вру! Как же мы эту баню ненавидели! Очень я тебе рад, Николаич! Вспоминал про тебя. Сан Саныча-то давно не видал? Что-то он исчез? Ох-хо-хо!
Валентин бросил веники, ливанул на распаренного Горчакова холодной воды. Тот охнул от неожиданности, закряхтел довольно.
— Вертись на спину, бедолага!
Потом долго мылись. Горчаков рассказал о Сан Саныче, о Николь и дочке.