— Говорю прямо — нужны показания на руководство. Какая, в конце концов, вам разница, кто будет руководить Енисейским пароходством. У вас своя жизнь. С молодой женой, полная радости! Вы столько еще можете сделать для родины! — он помолчал секунду и добавил: — Или лагерь... очень надолго. И она тоже...
— Да какие же показания? — взмолился Белов.
— Мы вам поможем, у нас надежные данные слежки и прослушивания. Все, что будет в протоколе вашего допроса, — все будет правдой! Макаров признается.
— Вы его посадите?
— Будет объективное следствие, потом суд. Вас освободим в зале суда.
Белов уперся взглядом в одну точку и думал о чем-то напряженно. Поднял угрюмый взгляд:
— Я так не смогу.
— Тогда ваша Николь окажется в соседней камере.
— Но за что?!
— За связь с вами, сейчас вы идете как член антисоветской группы, но если поднять ее документы... ваше с Николь дело можно переквалифицировать в шпионаж в пользу капиталистической Франции. Шпионаж и попытка организации побега на буксире «Полярный». Это расстрел. Для обоих!
— Не может быть, этого не может быть! Зачем вы это говорите?! Ничего такого не было и не могло быть! Вы же говорили, что мне верите?!
— А девочку в дом малютки... Она очень симпатичная, возможно, ее удочерят хорошие люди. — Антипин смотрел жестко, все больше отстраняясь. Он встал. — Но сначала с ее мамой... вас интересует, как будут допрашивать маму вашей дочери?
Старший лейтенант одернул смявшуюся гимнастерку, провел ладонью под ремнем:
— Вам плохо было внизу? В подвале?
Белов понял, что Антипин все знал. И даже почему пахнет мочой.
— Так вот, женщин там не бьют. Вы же видели там кровать?! Цветков у нас большой любитель. Не доводите до такого. У вас нет выбора, спасайте жену и дочь. И себя!
Сан Саныч сидел, опустив голову. У него не было выбора. Он хотел в свою камеру: «если я уйду, они отстанут от Николь».
— Успокойтесь! Пока все в ваших руках, я разрешу вам спать сегодня днем. И смотрите, никому ни слова из нашего разговора... Что с вами? Хотите воды?
Старший лейтенант Антипин врал. Ни Померанцев, ни Горчаков не были арестованы, и Николь он вызывал как инспектор по делам малолетних. И даже наоборот — с начала января Горчаков был прикомандирован к ермаковской больнице, дневной и ночной пропуска бесконвойного позволяли ему почти свободно перемещаться по всему Ермаково. Поэтому он частенько бывал и даже ночевал в избушке Николь и Николая Михайловича. В каком-то смысле это было лучшее время для всех троих. Точнее, для четверых, маленькая Катя, когда не спала, бывала очень занятна.
Было утро воскресенья, Горчаков пришел с ночного дежурства, и они с Померанцевым пилили дрова. Николай Михайлович ни минуты не сидел без дела — пилил, колол, воровал где-то дрова или уголь, носил воду из озера, варил, мыл полы и еще успевал подрабатывать — чинил, что ему носили. Николь жила как у Христа за пазухой.
— У нее — Катька! — объяснял с удовольствием Николай Михайлович, направляя движения гибкой звонкой пилы. — А мне одно удовольствие с ними. Прямо счастье. И не пойму, за что Господь послал такое? Сидел бы сейчас в караванке с Климовым... Славный, кстати, человек Игнат Кирьяныч. Письмо прислал. Пишет — один остался. Как эти допросы начались, из отдела кадров приказ пришел уволить кочегаров с «Полярного». Почему их? Мы с Климовым тоже ссыльные... Ничего не поймешь у нашей власти... От старпома тоже никаких вестей.
Последнее бревно развалилось и упало с козел, сели на чурбаки перекурить. Мороз стоял градусов под сорок, но на солнце было приятно, казалось, что и тепло.
— Я завтра-послезавтра в командировку уеду на трассу, — Горчаков щурился на голубое морозное небо. — Опять московская комиссия.
— А ты что проверяешь?
— Да ничего — питание, хранение продуктов, лазарет — во всех лагерях об этих комиссиях за две недели знают. Где нет лазарета, больных смотрю.
— И зубы рвешь?
— При острой боли рву... у тебя что, зуб болит?
— Нет, я думал про тебя, ты же по профессии технарь, как и я... Я бы не смог вырвать... — он задумчиво посасывал папиросу. — Ладно еще мужику грубому, а женщине?!
— Женщины терпеливее.
— Да я не об этом — жалко же! Вчера ночью представил, что я Николь зуб выдираю. Так разволновался, до утра не уснул. Пойдем-ка, ладно, у меня там щи довариваются, потом поколем...
— Не утащат? — Горчаков кивнул на чурбаки.
— Ночью обязательно, днем — побоятся. После обеда гулять пойдем, ты бы ей снотворного принес, она после этого инспектора опять спать перестала. Читает ночи напролет. И чемодан опять сложила... Вот сучья жизнь. Сидим, как собаки на цепи.