— Доходит наш вождь, вот ребята ему подарок решили сделать. Салют из всех задних орудий! — бригадир Козенко спокойно курил, только уголки глаз смеялись. — Ну и на работу не пошли. Все законно, иди лечи их, Николаич. Марафетиком не угостишь по такому случаю?
— Зайди попозже...
Он целый день вправлял прямые кишки. Процедура неприятная и грязная, «жопошники» заняли пол-лазарета, балагурили, что кому-то сейчас сильно хуже, рассказывали лагерные параши про амнистию в честь такого знаменательного события. Лагерный народ за дни болезни вождя воспрял духом, осмелел даже, и, наоборот, начальство если не поджало хвост, то напряглось и замкнулось. Все чего-то ждали.
Только к ночи Горчаков управился со всеми и остался ночевать, он лег в лазарете, на фельдшерском топчане за перегородкой. Народ не спал, разговаривали в разных углах, радио было включено, и на правительственные сообщения все затихали и слушали внимательно. Потом бакланили с новой силой. Санитары никого не одергивали. Где-то недалеко от Горчакова, на втором ярусе сошлись крестьяне. Немолодые, судя по говору.
— Мне даве сон-то какой был! — рассказывал один не в первый уже раз. — Вижу я, будто все коммунисты, раз он околел, и они значит! Не понял я, добровольно они или так им партия велела, а как давай они все загибаться! Гробов не набересся! И в три дня все до единого! Туды! И всё!
— Вот эт ты ладно придумал! — нервным баском хихикал его товарищ.
— Да не придумал, говорю, сплю, а сам проснуться боюся!
— Так-то бы очень хорошо, кабы исделалось! — серьезно поддержал третий. — Колхозы-то к едреней матери все! Хучь на старости лет пожить, как люди!
— Вот и я сразу про то подумал, аж вспотел, какая радость у меня была!
— Жуки вы навозные, — раздался ехидный голос помоложе. — А ну как это он сам приудумал? На начальство посмотреть да на таких вот болтунов! Он эти колхозы, можно сказать, своей титькой выкормил, а вы вона куда! На волю собрались!
— Его титьку пусть бы он сам пососал, харя усатая!
— Пернуть не успеешь, по четвертаку всем подвесят! — не унимался балагур.
Горчаков сунул ноги в валенки, накинул бушлат и пошел покурить, как раз начали передавать новое сообщение. Он остановился послушать. Когда Левитан закончил читать, угрюмый мужик восточного вида дотянулся со своих нар, убавляя громкость, спросил:
— Ну что, фершал, врежет Усатый дуба?
— Не знаю... Кажется, его уже не лечат... — Горчаков пошел к выходу, а народ притих, соображая.
— Из чего же ему теперь гроб сладят? — курили у входа.
— Деревянный, как и всем, чего уж вы?!
— Не-е, они ему какой-нибудь специальный изготовят. Может, из стали! В Москве токаря важнеющие имеются. Все по выкройке устроят! Главное, чтоб он оттеда не вылез!
Мужики засмеялись.
— А я бы его колючей проволокой умотал всего, чтоб его и на том свете не распутали!
— Там разберутся, Господа не проведешь! Вишь, как он помирать не хочет! Страшно ведь, там его много побитых людишек поджидают!
Утром народ поднялся до рельсы, ждали первого сообщения в шесть утра, в сортир бегали, санитары растапливали печки, гремели железками. Никто не спал. Сморкались, харкали, делили что-то недовольно. Вдруг дверь отворилась, зашел бригадир Козенко. С папиросой во рту, кивнул Горчакову, прошел в расположение, увидел кого-то своего:
— А вы чего же, не слушаете свежие новости?
— Сашка! Казах! Ты что, твою мать! Выключил?! — заорало сразу несколько голосов.
— Да не надо, ребята! — Козенко стоял орлом, по-хозяйски расставив ноги. — Ус хвоста отбросил!
Тишина возникла гробовая, длилась она секунды, пока мужики поднимали глаза друг на друга, ища подтверждения...
— Сдох! Сдох! Загнулся! Околел! Исдох, пес поганый! Сдох!!! — покатились по лазарету выстраданные проклятия.
Все загалдели, заматерились радостно, кто-то закричал и заржал по-блатному визгливо, гогот раздавался там и тут. Все смеялись, у многих сквозь улыбку слезы текли, некоторые рыдали истерично, кто — в подушку, кто — молотя кулаком по нарам... Курить потянулись на улицу, угощали друг друга по такому случаю.
По лазарету плыла печальная музыка великого немецкого композитора.
В шесть тридцать все сошлись поближе к радио. Музыка стихла. Зазвучали куранты, а потом голос Левитана: