– Алмазная тема очень выигрышная, – Головнин нагнулся через стол и заговорил тихо: – Если бы удалось в ней продвинуться, вас могли бы освободить…
– У меня четвертак, Игорь Сергеевич, третья судимость, я клейменый, как последний рецидивист. Мне положено здесь сдохнуть.
– А зачеты? Есть и такая возможность.
Горчаков встал, не реагируя на последнюю реплику начальника.
– Поставьте начальником партии Игнатьева, он, кажется, на правильном пути. Искать надо не алмазы, а пиропы. И возможно, именно в разломах с метаморфическими породами. Это все есть в материалах.
– Ну конечно, и что вы об этом думаете? – схватился Головнин. – Вот, у меня на эту тему…
– С Игнатьевым поговорите… – перебил Горчаков.
– Но он химик, а нужны точные поисковые работы небольшими силами. Тут ваша интуиция нужна. Игнатьев тоже так считает.
Горчаков покачал головой, извинился и вышел из кабинета.
Когда вечером вернулись в зону, в их бараке все было перевернуто вверх дном. Книги сброшены с полок в центр избы. У старичка-дневального на лбу была большая шишка, а нижняя губа разбита.
– Чего искали, и не знаю, пришли вертухаи с лейтенантом и давай. Попки по всем щелям шерстят, а он за столом покуривает.
Мужики разбирали сваленные в кучу книги и вещи.
– Это бывает, – объяснял негромко Иван. – Чтоб жизнь медом не казалась. Ничего они не искали.
Ночью Георгий Николаевич ворочался и думал о предстоящем этапе. Он попадал в руки случая, и его судьбу мог решить любой, от майора Цымбалюка до простого фельдшера в пересыльном лагере. Говорить с Головниным было бессмысленно, он ничего не решал и мог все испортить – в оперотделе, узнав о желании з/к вернуться на прежнее место, скорее всего сделали бы наоборот. Горчаков полагался только на опыт, на лагерную хитрожопость. Это у него было.
Игнатьев тоже не спал, подошел, призывно постучал пальцем по пачке папирос. Они оделись и вышли. Закурили. На улице было непривычно тихо.
– Я не стал говорить, но здесь Ясулович в ноябре был. Так же, как и тебя вот, привозили. Ему шесть лет еще сидеть, в Карелии где-то работал, в лагере для слабосильных. Худой, руки трясутся, взгляд ненормальный и все время ест…
Горчаков понимающе кивнул.
– А помнишь, какой математик был! Всего Пушкина, всего Лермонтова наизусть… нет теперь человека, что-то с нервами, боится всего. То лебезит, то в ярость впадает и начинает требовать истерично. Когда его увезли, полная тумбочка сухарей была… и под матрасом. Головнин на вас с Ясуловичем очень рассчитывал, а ни с ним, ни с тобой не получилось. Он тебя не понимает… да и я, признаться, тоже. Тебя ведь интересуют алмазы, я же вижу!
– Искать в базальтах нет смысла… – Горчаков затянулся папиросой и покачал головой. – Нет, Ваня, без меня!
– А если найдем?!
– Не дадут, Ваня, здесь нужен новый подход, а ваши марксистско-ленинские начальники чего-то боятся. – Горчаков помолчал сосредоточенно. – Очень многие, это и по публикациям видно, понимают, что траппы для поисков бесперспективны, но молчат и даже поддакивают. Ни одной публикации против.
– А Моор?
– Генрих впрямую в этом не участвует. Его работы для умных, и эти умные их знают и молчат. И даже отправляют поисковые партии туда, где точно знают, что ничего нет.
– Гера, тебе же все это интересно!
– Конечно, Ваня, как нет?! Пару дней назад я почти готов был согласиться. Заволновался, как студент.
– Ну?!
– Нету больше геологии, Ваня. Столько труда уходит впустую, все рабы, начиная с министра. В наше время, даже в страшные тридцать восьмой и тридцать девятый, в голову никому не пришло бы так бессовестно врать!
– Это неважно, в поле можно работать. Там мы сами по себе…
Горчаков, не обращая внимания, продолжал хмуро:
– Я смотрел геосъемку, которую делало ваше Управление… Там же туфты полно! И Головнин об этом знает, под этой туфтой его подписи стоят.
– А как по-другому? С него план спрашивают, – заступился Игнатьев, – а людей мало.
– Вот и я об этом, – продолжил Горчаков все так же мрачно. – Министерство геологии – подразделение МВД! Главный геолог страны – Лаврентий Палыч Берия! Не буду я на них работать, Ваня! Им и алмазы нужны, чтобы пушек побольше наделать и всю землю опутать колючей проволокой! Без меня, Ваня!
Замолчали. Затягивались хмуро куревом.
– Чем же ты живешь, Гера?
– Можно было бы поработать, Ваня… конечно, можно! – Георгий Николаевич вздохнул с досадой и выбросил окурок. – Но лучше я у себя в лазарете… просто помогу больному человеку. У меня один батюшка лежал, говорит, болезнь поворачивает человека лицом к Богу. Так что я с хорошими людьми общаюсь, без туфты обходимся…
– Ну как ты можешь сравнивать! При чем здесь Бог? – Иван с недоверием тронул Горчакова за плечо. – Разве может быть лучше, чем в поле! И работа, и споры по полночи! Помнишь?! Бах или Бетховен?! Ты еще любишь свою музыку? А литература?!
Горчаков смотрел, будто не понимал вопроса.
– Устал я, Иван, давно уже никаких серьезных книг… Когда есть время, приключения читаю.
– А тайга?
– Тайгу приворовываю понемногу, это случается… – Горчаков потер замерзший нос.
Иван смотрел напряженно, не понимал.
