То тут, то там вспыхивают огни. Льется кровь. Прорезает общий гомон боя протяжный женский крик. Копыта мнут людей, секиры рубят, мечи колют. Татарин на скаку вспарывает кончиком копья глотку и смеется, радуясь умению. И падает, сраженный последней стрелой.
Сдался замок.
Затихла битва.
– Что ты видишь? – жесткие пальцы вцепились в подбородок, задирая голову, нос прижался к носу, а мертвые глаза оказались очень близко. – Что ты видишь?
Синее-синее небо и синие же вершины, словно вылепленные из вышины. Белые гроздья облаков. Белая лента на шее. Серое лицо, искаженное мукой.
Раскрывается рот в немом крике, дергаются обрубки рук, мажут красным по камню. И под гогот толпы изуродованное тело насаживают на вертел, поднимая над костром.
Эржбета хочет отвернуться, но пальцы не позволяют.
– Что ты видишь?!
Все. Она видит рождение и младенца в белых пеленках. И повитуху, получающую награду из рук короля[2].
Видит дитя в тяжелом наряде.
Видит девушку у алтаря, над которым, заслоняя крест, расправил крылья дракон Батори.
Видит старика, чье лицо скрывается под подушкой, и молодая, свирепо рыча, давит на его грудь коленом. Пальцы ее побелели от гнева, искаженное злобой лицо страшно.
И прекрасно.
И снова свадьба да алтарь, марево над многими свечами. Золото и багрянец. Кровать с резными столбиками и тяжелый балдахин с желтыми кистями. Тронь – и распрямятся бархатные складки, закрывая молодоженов от жадных глаз прислуги.
– Вы их убили, – шепчет Эржбета, и незабудковые глаза вспыхивают жизнью.
– Да, – звучит несказанное. – И других тоже.
Йохан Бетко умер от яда. А Валентин Бенко в пропасть упал… он был неуклюж, а Клара – осторожна.
– Ты… тебя изгонят, – слова выходили из Эржбеты, хотя ей совсем не хотелось говорить. – Признают недостойной называться Батори. Твой отец…
…сам убивал многих, пусть и чужими руками.
– …а потом ты умрешь…
…глядя на то, как корчится на вертеле молодой любовник, а после – в лицо турецкого паши. Он будет щедр к своим солдатам, он всем желающим даст попробовать этого поразительно белого тела. А после, когда желающих не станет, самолично перережет горло.
И снова все будет красно.
Внизу.
Вверху останется только синее.
– У тебя удивительная дочь, – говорит Клара, отпуская девочку. – Береги ее. И берегись ее.
Этот тихий, словно шелест осенних листьев, голос летит по залу. А Клара вынимает из волос высокий гребень, украшенный накладками слоновой кости, и протягивает Эржбете.
– Возьми, милая. Спасибо за предсказание.
– Оно было недобрым, – хмурится за спиной отец.
