— Откуда мне знать, что я должна думать? Моя матушка умерла. Самый близкий мне в Англии человек… — Я прерываю себя, не договорив, чтобы не упомянуть Артура. — Я никому не могу верить. Одна повитуха твердит одно, другая другое… Врач не уверен… просто ему хочется верить в то, что он говорит, потому что король щедр к тем, кто приносит ему добрые вести. Откуда мне знать, как все на самом деле?
— На мой взгляд, ты знаешь это, несмотря ни на что, — мягко настаивает он. — Твое тело подсказывает тебе. Твои месячные, я полагаю, не восстановились?
— Восстановились, — неохотно говорю я. — На прошлой неделе.
— С болью?
— Да.
— Груди у тебя мягкие?
— Да.
— Полней обычного?
— Нет.
— Ты чувствуешь дитя у себя в животе? Оно шевелится?
— Нет, я ничего там не чувствую с тех пор, как выкинула девочку.
— Сейчас тебе больно?
— Нет. Я чувствую…
— Да?
— Ничего. Ничего я не чувствую.
Он перестает задавать вопросы, сидит спокойно и дышит так тихо, что мне кажется, в комнате у меня мирно спит черный кот. Потом он переводит взгляд на Марию.
— Мне дозволено будет касаться королевы?
— Нет. Никому это не дозволено.
Он поводит рукой.
— Королева такая же женщина, как любая другая. Она хочет ребенка, как любая другая. Почему я не могу коснуться ее живота, как делаю со всякой женщиной, которой нужна помощь?
— Это королева, — повторяет Мария. — Трогать ее нельзя. Тело ее священно.
Он улыбается, как будто это в самом деле смешно.
— И все-таки, я надеюсь, кто-то его касался — иначе она бы не понесла.
— Это не повод для шуток! — одергивает его Мария.
— Итак, если я не могу осмотреть королеву, то тогда мне придется сказать ей, что я думаю, только на основании того, что я вижу. Ей придется довольствоваться догадками. — Он повернулся ко мне. — Если б ты была обычная женщина, а не королева, сейчас я бы взял тебя за руки.
— Зачем?
— Потому что мне придется сказать тебе то, что нелегко выслушать.
Я медленно протягиваю ему руки, унизанные бесценными кольцами. Он бережно принимает их в свои ладони, мягкие, как прикосновение ребенка. Его черные глаза взирают на меня без страха, на лице написаны нежность и сострадание.
— Если у тебя было кровотечение, то, скорее всего, чрево твое пусто. Там нет младенца. Если твоя грудь не полней обычного, значит она не наполнена молоком и тело твое не готовится к материнству. Если на шестом месяце ты не чувствуешь, как ребенок шевелится внутри тебя, то либо он мертв, либо его там нет. Если ты ничего не чувствуешь, то, самое вероятное, дело в том, что чувствовать нечего.
— Но живот мой до сих пор вздут. — Я откидываю накидку и показываю ему, как круглится под рубашкой живот. — И он твердый. Я совсем не толстая, но выгляжу так же, как перед выкидышем.
— Возможно, там воспаление, — задумчиво говорит он. — Или же — будем уповать на Аллаха, что это не так, — опухоль. Или плод, который еще предстоит из себя исторгнуть.
Я вырываю у него свои руки:
— Ты желаешь мне зла!
— Ни в коей мере! Для меня ты не Каталина, инфанта Испанская, а женщина, которая ждет от меня помощи. Мне от души тебя жаль.
— Ничего себе помощь! — сердито вмешивается Мария. — Избави нас Господь!
— В любом случае я тебе не верю, — говорю я. — Ты думаешь одно, доктор Филдинг другое. С чего мне верить тебе, а не доброму христианину?
Он смотрит на меня долго, внимательно и нежно.
— Мне жаль, что я не могу предложить тебе лучшего. Но думаю, найдется немало таких, кто скажет тебе что-то поутешительней. Я же верю в то, что нужно говорить правду. Я буду молиться за тебя.
— Мне не нужны молитвы неверного, — резко говорю я. — Уходи прочь и забери с собой свои дурные слова и свои молитвы!
— Пребудь с миром, инфанта, — с достоинством отвечает он, словно я его не оскорбила, и кланяется. — И раз ты не хочешь, чтобы я молился за тебя перед своим Богом, благословенно будь его имя, то тогда я буду надеяться, что во времена испытаний твой доктор окажется прав и твой собственный Бог тебе поможет.
Я молчу, и он удаляется, тихий, как черный кот, вниз по секретной лестнице. Я слышу его спокойный, размеренный шаг, его сандалии постукивают так же, как шлепанцы слуг у меня дома в Испании. Я слышу мягкий шелест его длинного платья, так непохожего на жесткие, плотные одежды англичан. В воздухе понемногу рассеивается запах, который он принес с собой, теплый и пряный аромат моей родной стороны.
И когда он совсем, бесповоротно ушел и Мария де Салинас, повернув ключ, закрыла за ним дверь, мне отчаянно захотелось плакать, и не только потому, что приговор его оказался тяжким и суровым, но и потому, что ушел один из немногих людей в этом мире, способных сказать правду.
