Смерть тяжела. Все остальные проблемы рядом с ней фривольны. С самого начала этой книги я говорил о предмете, которого не знал. Мои родители все еще живы (пишу эту фразу и стучу по дереву). Я не познал душевной боли, потому и боялся так сильно этого перехода. Смерть, по идее, должна была бы научить меня смирению, но сделала гордецом. Я был эгоцентриком и хотел победить ее. Тот, кто захочет извлечь урок из моих злоключений, пусть запомнит: Пессоа[364] ошибся, сказав: «Мне жизни недостаточно». Еще как достаточно. Верьте мертвецу — жизни хватает с избытком.
Возможно, я ускорил то, чего желал. Мне не хватило времени основать движение сопротивления бессмертию (ДСБ), зато я нашел тех, кто меня усыпил. Первая невольная эвтаназия. Вот и все: я покончил с собой… не нарочно.
Смерть печальна, но НЕсмерть хуже.
Моя болезнь обострилась, и клиника призвала к моему изголовью католического священника. Семинариста: отца Томаса Жюльена. Он потел в черной сутане, слушая мои жалобы. Именно с ним мне следовало встретиться сразу после возвращения из Иерусалима. Я «провыл» ему на мотив любимой кричалки болельщиков «Олимпик Марсель»[365]:
— И где Он? И где Он? И где же Он, твой любимый Бог?!
— Разве ты не понимаешь, что Леонора, Роми и Лу — твоя Святая Троица? Что Господь послал тебе трех этих женщин, чтобы ты не покидал человечество? Заяви об этом в своих посмертных шоу.
— Но Бог умер!
— Да — на кресте. Но Его тело все еще движется. Вот причина твоего присутствия на земле. Я отказался от плотского отцовства ради отцовства духовного. Ты перестанешь бояться ухода, когда примешь дар жизни.
— Знаю, святой отец. Но это не повод разговаривать, как в фильме студии
— Это не
— Не вижу связи.
— Между тем она более чем очевидна: богатые трансгуманисты хотят составить конкуренцию Христу. Сейчас схлестнулись две религии: деньги и человек.
— Масличная гора против Силиконовой долины…
— Именно так: ответ трансгуманизму (человек есть Бог) — это Христос (Бог создал человека). Ты должен рассказать твою историю!
— Историю парня, который хочет стать бессмертным, но умирает…
— А вдруг, если ты ее опубликуешь, конец изменится? Кому, как не тебе, знать, что литература способна победить время.
Аббат возложил на меня миссию. Именно этого я и хотел: не вечности, но занятия более полезного, чем ток-шоу. И тут я решил опубликовать повествование, которое вы держите в руках под названием (лживым) «Жизнь без конца».
— Отец, у меня остался один вопрос. Если Бог существует, зачем Он сделал меня атеистом?
— Чтобы твоя любовь была свободной.
— Он хотел проверить мою искренность? Бог так не уверен в себе, что нуждается только в спонтанной вере?
— А ты чего хотел? Бога-диктатора?
— Да. Думаю, я бы предпочел, чтобы Он внушал к себе уважение. Политически я — демократ, а с точки зрения веры — фашизоид. Моя жизнь сильно бы упростилась, подай Он ясный знак.
— А я, значит, не убедителен? «Слишком мягкая телятина»?
Аббат Жюльен перекрестился и исчез, похожий в своей черной сутане на Нео, главного героя «Матрицы». Я снова и снова нажимал на морфиновую помпу. Душа обрюзгла, но она у меня точно была.
Хочу умереть под
Я согласен умереть в чьих-нибудь объятиях, потому что тогда ничего не почувствую, кроме раздавленных ягод клубники под босыми ступнями. Я буду громко разговаривать до самого конца. Скажу: «пойдем-ка приготовим себе перекусить», «ну ладно, так и быть», «спокойненько».
Я подумал о Леоноре, Роми, Лу, трех женщинах моей жизни, той, что разбила мне сердце, той, что присоединилась ко мне на жестком диске, малышке, которой мне очень не хватает… и ребенке, что скоро родится.
Я подумал об отце, матери и брате. О ком же еще думать, как не о тех, кто вас «сделал»?
Я подумал о друзьях, кузенах, племянницах и многочисленных семьях, составленных, пересоставленных, разрушенных, навязанных, подставленных, взорванных и взорвавшихся.
Я подумал о дочерях, которых любил, о женщинах, на которых женился, о тех, кто меня отвергал, и тех, кто обнимал — хотя бы на миг. Я не жалел ни об одном поцелуе: возможно, случайный флирт оставался лучшим воспоминанием.
