— С такой живописью встречаюсь впервые.
— А где вы могли это видеть?! — не без гордости спросил хозяин. — Разве дороги к настоящему искусству открыты?!
Вошла жена, брякнула на стол сковородку, произнесла с сердцем:
— Хватит разговаривать! Будем обедать.
— Дарьюшка, ты мешаешь, — вежливо попросил хозяин. Он был обижен столь грубым вторжением в его «тему».
Жена расшевелила жареную картошку, стала перекладывать в тарелки, сверху утрамбовав гору мясными бомбошами.
— А кто у нас покупает мясо, не догадаетесь?! — спросила она так, как загадывают бабушки малолетним внукам, предполагая ответ в самом вопросе.
Старик распрямил плечи, стал похож на собственный портрет на форзаце книги.
— Лучше Николая Николаевича, — ласковый взгляд на мужа, — никто выбрать не может!
— Вот парадокс, — произнес старик так, словно и не было недавней обиды. — Мимо этой живописи вы не пройдете, она вас волнует, не так ли?
Я подтвердил.
— А давайте-ка помечтаем, — он подмигнул мне. — В один прекрасный день то самое... что висит нынче в музеях, окажется... И старик развел руками. — Одним словом, инакомыслие обернется мыслью, а то, что объявляется мыслью, — исчезнет.
И он рассмеялся — видимо, мысль и ему самому показалась невероятной, по крайней мере достаточно фантастической.
Раздался телефонный звонок. Старик вздохнул, неохотно поднялся. Тапок обогнал его, завертелся у стенки.
Пока он шел к телефону, я снова разглядывал картины. Портреты буравили меня глазами. Раскормленная девочка с коричнево-красным загаром казалась иронично-надменной. Грузин на низенькой табуретке сцепил крупные руки, пялился на нас черными острыми зрачками. Неведомый человек с красными кружками на щеках, в мундире павловского гвардейца, наоборот, совершенно спокоен и отрешен от суеты этого мира.
В приоткрытую дверь было видно, как старик смешно переступает ногами, как пытается что-то втолковать позвонившему человеку и одновременно поймать отлетевший тапок.
— Наш редактор, — поняла жена. — Татьяна. Это надолго. — Заметила мое любопытство, показала на стены: — Мы всех знали. В молодости кто только у нас не был! Вот хотя бы... — выбрала синий северный пейзаж с летящей уткой: — В один прекрасный день отец приводит парнишку, — прищурилась, превратила глаза в щелки: — Чукча или ненец, одним словом северянин. Корми, говорит, мать, это гений.
Я разглядывал картину. Действительно, в этом словно бы детском письме была недетская тайна.
— А мне все одно: гений не гений — главное, не нахал, уважительный, симпатичный, тихий. А зовут, как наших: Панков Костя.
Помолчала.
— В тот год их с Севера привезли учиться. Отец сразу от него был в восторге. Многие хороши, но этот, скажет, высшего класса!
Перевела взгляд на другую работу, не зная, что выбрать, на чем лучше остановиться.
— Кузьма Сергеич, тот был постарше, многие из наших у него учились. И Александр Николаич, и Лев Романыч, и Вячеслав Владимыч, все здесь перебывали, все отца ценили.
В комнату влетела внучка — худенькая, беленькая, как одуванчик, — обогнула стол, раскрыла передо мной тетрадку:
— Пятерка!
— А бабушке отчего не покажешь? — укорил я.
— Бабушка читать не умеет.
— Вот дядя про тебя напишет в газету, — пригрозила беззлобно бабка. — Он не только читать, он и статью может.
— Ха-ха! — возмутилась внучка, но тут же исчезла.
Я опять поглядел на дверь: старик вел переговоры, что-то втолковывал редактору по телефону.
Я спросил осторожно:
— А над чем теперь работает Николай Николаич?
Она перевела взгляд на дверь, точно не могла решиться выдать не свою тайну.
— Да как сказать... Он не работает, думает больше... — И пояснила: — Думанье снаружи не видно, но я понимаю, нет его в доме, чего ни спросишь — не слышит.
— О чем же книга?
— Как раз о нем, о Панкове, — качнулась к картине.
И шепотом, как по секрету:
— Вместе гуляют...
— Панков жив? — Я удивился.
— Не в том смысле... Сам-то убит в сорок первом... Но мой как бы вместе с Панковым гуляет в пространстве картины...
Взглянула — не понял? Опять пояснила:
— Стоит здесь около этого стула, но вообще-то его нет, он там, в пейзаже.
И она опять показала на стену.
— Рассказ читал в книге: художник уходит в картину?
— Хороший рассказ, — что-то стало для меня проясняться.
— Рассказ гениальный! Так вот...
Заскрипел стул, старик занял свое законное место. Жена замолчала.
— Понимаете, дорогой коллега, — как бы продолжил прерванную мысль писатель, — художники, занявшие места в музеях, пытались соревноваться с природой, а в действительности в лучшем случае занимались «никчемным удваиванием вещей», как говорил один мой умный знакомый. Где же истина? В чем цель живописца? Отвечу!
Я чувствовал себя как на уроке.
— Отвечу, — повторил он. — Мастер не имеет права повторять природу в точности на своих холстах. Натура нужна, бесспорно. Но нужна для того, чтобы выразить лучше мысль, замысел свой.
Я кивнул.
— Не торопитесь кивать, — он будто бы рассердился. — Читайте, смотрите, думайте, раз уж взяли перо в руки... А с рукописью я быстро.
Фраза была как прощанье. Сковорода опустела, чай был выпит. Я поднялся.
— Звоните, мой друг, не стесняйтесь.
