Приезд Луначарского — всего лишь случай, неожиданность, взорвавшая будни «Круга». Но была и повседневная жизнь.
— ...Да вот хотя бы знаменитый скандал из-за оформления Исаакиевской площади к Октябрьским дням, — говорит Шур: — Памятник Николаю I решили обтянуть материей, обернуть по спирали, вроде татлинского проекта памятника Третьему интернационалу. И так же по спирали написать восходящую демонстрацию рабочих.
Он щурит живые глаза, поглядывает озорно, с явным чувством молодого сохранившегося превосходства: его поколение — не наше!
— На вершину сооружения поставили танк с пушкой. Орудие повернули в сторону немецкого консульства — это уже тридцать третий! — тогда на их флаге появилась свастика... — Он поглядывает на меня хитроватым взглядом: — На следующий день — протест! В Смольный! Консульство заявляет, что Советы угрожают войной Германии, пушку на них целят. Нас — в исполком! «Хотите международный скандал?!» Пришлось поворачивать пушку в сторону, раз фашисты так свирепеют. И, знаете, не рассчитали. Оказалось, целимся на «Асторию», а там иностранцы! Опять в Смольный позвали, теперь еще строже! Пришлось поворачивать на Исаакиевский.
— Сколько времени занимала у вас работа?
— По нескольку месяцев. Мы придумывали буквально все, от флагов до панно, и каждый год новое, старались не повторяться. Демонстрация не должна была смахивать на предыдущую, все сочинялось заново.
Яков Михайлович пытается объяснить только что сказанное.
— ...Самохвалову поручили Финляндский вокзал, привокзальную площадь. Значит, там можно было написать приезд Ленина...
Работали бригадой: Сережа Чугунов, Коля Свиненков, я, командовал Саша Самохвалов. Девушки-маляры заготовили краску в больших бочках. Мы по клеткам писали панно. Длина холста была двадцать два метра, высота — двенадцать. За этим огромным холстом не стало видно Финляндского вокзала. На соседних домах писали рабочих, пришедших встречать Ильича: Старались, чтобы оформление не было казенным, обязательно эмоциональными красочным. Занимались этим Загоскин и Калужнин...
Про себя повторяю: «Калужнин!..» — это важно, потом проверяю, правильно ли понял слова Шура о напечатанной декларации?
Яков Михайлович подтверждает:
— Вы не ошиблись, — достает журнал «Жизнь искусства» за 1927 год и показывает страницу.
Декларация называется: «О декоративном оформлении десятилетия Октября».
Я списываю круговский манифест, в котором каждая фраза мне кажется поразительно интересной. Приведу несколько отрывков.
Ленинград может соединить в празднике Октября три момента:
1. Как
2. Как мощная единица, участвующая в общем хозяйственном и культурном строительстве СССР.
3. Как застрельщик мировой пролетарской революции, для которой наша является прологом...
Соединение этих трех моментов дало бы оглядку на прошлое, учет настоящего, взгляд в будущее.
Исходя из этого, общество «Круг художников» разработало и предлагает план декоративного оформления следующих пунктов Ленинграда к десятилетию Октября, общий диспозиционный план:
1. Площадь Урицкого — центр, куда направляются всегда народные массы, реагирующие на события внутренней и внешней политической жизни, — должна быть посвящена этим событиям по годам, календарю, от Октября до Октября.
2. Площадь Жертв революции — декоративное убранство ее должно быть посвящено памяти всех отдавших свою жизнь делу пролетарской революции как в СССР, так и в других странах. И в частности — парижским коммунарам 1871 года.
3. Петропавловская крепость — как место заключения революционеров — может быть использована для пропаганды идей МОПРа.
4. Мост Лейтенанта Шмидта мог бы представить рост и работу профсоюзов.
5. Мост Республиканский (бывш. Дворцовый) — между Всесоюзной Академией наук и Дворцом мирового искусства (бывш. Зимний) — отводится для иллюстрирования культурных завоеваний СССР.
6. Площадь Восстания с памятником-пугалом Александру III у вокзала Октябрьской железной дороги можно превратить в апофеоз восстания трудящихся против феодализма и капитализма.
Нескончаемая очередь охватывает огромное здание Манежа на Исаакиевской площади! Год, кажется, восемьдесят шестой, первая выставка из запасников Русского музея. Запрет снят, открывается то, о чем говорилось шепотом, как об ужасном, предосудительном. развращающем души.
Вот они: Филонов и Малевич, Татлин и Кандинский, Шагал и Альтман, Гончарова и Ларионов, Митурич и Пуни, Родченко и Лисицкий — многие революционеры духа, создатели нового искусства.
Вижу «Семью плотника» — полотно, поразившее меня много лет назад в крохотулечной узкой комнатке-пенале огромной коммунальной квартиры на Невском, в доме с вывеской кинотеатра «Аврора».
Евдокия Николаевна Глебова, родная сестра Павла Николаевича Филонова, оказала нам с Фаустовым честь, пригласила к себе.
