— Фаустов, — спрашивает Шварц, — куда это вы направились с авоськой?
— В булочную, — простодушно отвечает Фаустов.
Шварц испуганно машет руками, как бы останавливая Фаустова от неверного, непродуманного поступка.
— Нет, нет! — кричит Шварц. — Я бы на вашем месте туда ни за что не ходил!
— Но почему? — пугается Фаустов.
— Как только вы прикоснетесь к булке, — тревожно шепчет Шварц, — продавец скажет, что вы украли ее!
Фаустов дочитывает воспоминание, и мы долго смеемся над странным, труднообъяснимым, но действительно смешным эпизодом.
— Забавно! — похваливаю я.
— Замечательно! — веселится автор.
— Это же надо! — говорю я.
— Ничего эпизодик? — фыркает Фаустов.
— Во! — Я показываю большой палец.
— Да уж! — кивает Фаустов. — Когда я это придумал, то пришел в полный восторг!
Мы долго и неподвижно глядим друг на друга.
— К-как «придумал»?! — с трудом переспрашиваю Фаустова.
Но поздно! Фаустов спохватывается и бледнеет. Я вижу крупные капли пота на его лбу. Видимо, он только что осознал сказанное.
Теперь, спустя годы, на моем столе лежат все последние книги Фаустова. Воспоминаний о Шварце там нет.
Ах эти странные, необычные люди! Какая скукота стояла бы без них в нынешнем мире, если б все вокруг были неизлечимо нормальны!
Итак, у меня оставалось еще два адреса, по которым я мог продолжать поиск исчезнувшего художника.
Первым пометил Среднее художественное училище. Во время войны располагалось оно на Таврической и глядело своими окнами на Таврический сад. Теперь училище переехало на улицу Диктатуры пролетариата, рядом со Смольным. Вторым, как это ни странно, оставалось училище имени Мухиной, тот самый студенческий музей, где в давние времена работал В. В. Калинин и откуда была увезена в неведомые тартарары (так казалось теперь!) живопись Калужнина.
Во двор училища я вошел с некоторой робостью: если Калужнин и преподавал здесь в блокаду, то кого можно теперь-то застать из «бывших», — прошло более сорока лет.
В садике гоготали студенты. С юношеских лет испытывал я восторг перед этими избранниками судьбы, будто бы с рождения помеченными печатью таланта. Когда-то, возвращаясь домой из своего медицинского института, я, измученный зубрежкой, пропахший формалином первокурсник, с удивлением и плохо скрытым восторгом разглядывал веселых и раскованных сверстников, играющих друг перед другом истории и историйки собственной жизни. Это было на Моховой, а студенты — будущие актеры. Все великие, разве можно в этом сомневаться!
Теперь передо мной были будущие художники, и они тоже казались из их числа. Театр явно жил и в их душах, но только этот театр должен был реализоваться на полотне.
Никто на меня не обратил внимания, хотя я уже стоял в кругу говорящих, — один из них, видимо, копировал кого-то из педагогов. Это вызывало обвалы смеха.
— Не подскажете, где директор? — пришлось вторгнуться мне.
— Пжэлуйста чрз пэрадную двэр! — И рассказчик опять явно узнаваемым всеми жестом показал направление.
Раздался очередной взрыв хохота.
В вестибюле за небольшим столом восседала студентка — вероятно, второкурсница (таким значительным был ее вид).
Правее от нее жались абитуриенты — время было предэкзаменационное, — в их глазах стынул страх.
Я спросил о директоре, но второкурсница глядела сквозь меня, вопрос отлетел куда-то в сторону. Пришлось повторить.
— Вы поступать? — наконец спросила она, совершенно не замечая моего далеко не студенческого возраста.
— Ах, милая девушка! — с восторгом сказал я. — Такого комплимента я не слыхал тридцать лет!
Она сдвинула брови:
— Директора не будет!
— Тогда завуч?
— На совещании.
Нет, я все еще не уходил! В конце-то концов, я мог обойтись старожилами-старичками. Пришлось так и спросить у бдительного стража.
Вопрос несколько удивил ее.
— Вам старичков? В каком смысле? — ее намазанные морковной красочкой щеки вызывающе алели.
— Нужен человек, давно работающий в вашем училище.
Нет, не поняла!
— Студент?
Я рассмеялся:
— Можно двоечника с сорокалетним стажем, но лучше бы уборщицу, педагога или библиотекаря, работающих у вас, желательно, с блокады.
— Есть! — обрадовалась она. И вдруг резко: — А вы кто?
Пришлось вынуть удостоверение. Документ заставил ее подняться.
— Я провожу. Идемте.
Мы заспешили на второй этаж. Внизу кто-то, вероятно, из «тонущих», крикнул:
— Оперу по мотивам Гоголя! Скорее!
Девушка перегнулась через перила.
— «Ревизор»!
— Это балет, — не принял «тонущий».
— «Вий»!
— Кинофильм! — торговался он.
— «Нос», — не выдержал я, этим снова задев самолюбие моего гида.
— Другое дело! — словно бы назло девушке отблагодарил «пострадавший».
Она пошла быстрее, гордо откинув голову и теперь будто бы забыв обо мне.
Я не отставал, уже жалея о бестактности. Престиж гида был явно подорван.
Девушка распахнула высокую дверь, крикнула куда-то вглубь, к стеллажам с книгами:
Галина Севна?! К вам!
И исчезла.
Из ниши вышла женщина в черном строгом костюме — учительский пиджачок, гладкая прическа узлом, — этакая типичная воспитательница гимназии.
