— А что я?! Мое дело стариковское, день прожил — и ладно, к покою ближе. Мое позади осталось, теперь смотрю, как другие живут.
— Бросьте! — сказал Анатолий Модестович. — Вам только шестьдесят, а средняя продолжительность жизни знаете какая?..
— Не хочется в средних-то быть, не хочется, — сказал старый Антипов, улыбаясь лукаво. — Я так думаю: если есть средняя, стало быть, есть и низкая и высокая. Низкую пережили, буду до высокой тянуть.
— Это другой разговор. Вы побудьте пока один, я сбегаю в магазин, — сказал Анатолий Модестович. — Дома у меня ничего нет.
— А у меня все что надо есть. Колбаса, консервы, и поллитровка найдется! — Он подмигнул. — За грибами ехал.
— Мне все равно надо сходить.
— Ступай, раз надо. Денег хватит?
— Хватит.
— А ты лишнее не бодрись и не шустри много, — сказал старый Антипов. — Знаю, что больше половины зарплаты своей нам отсылаешь. Грибов-то здесь купить можно? Не люблю я их собирать, ну их к лешему.
— С пустой корзиной не поедете, — успокоил его Анатолий Модестович.
Вернулся он минут через двадцать. Принес коньяку бутылку, вина хорошего марочного, закуски полный портфель.
— Что за напиток? — спросил старый Антипов, пощелкав пальцем по бутылке с вином.
— Сухое.
— Это которое скулы сводит?
— Оно разное бывает.
— Коньяк уважаю. Правду говорят, что его врачи даже раковым больным рекомендуют пить?
— Понемножку.
— Мать когда умирала, не знали про это, — вздохнул Захар Михалыч. — А хоть бы и знали, война была, какой там коньяк. Мужики гидролизный спирт пили и за счастье считали. Слепли от него, а все равно пили!.. Вот какая это зараза, выпивка.
Антонина Ивановна нажарила им картошки, принесла малосольных огурцов, они просидели за разговорами до глубокой ночи, как сидели когда-то давно, в день приезда Анатолия Модестовича из госпиталя, с тощим вещевым мешком, с палочкой, в серой солдатской шинели...
Обо всем переговорили — о работе, о жизни в провинции и в больших городах, о международном положении, не без того, раз собрались за рюмкой мужчины, о футболе тоже, но избегали говорить о главном, ради чего и приехал к зятю старый Антипов...
Уже наполовину опустела бутылка с вином, давно были выпиты и коньяк, и водка, которую привез в корзине Захар Михалыч, а ничего не было сказано о том, собирается ли вернуться Анатолий Модестович домой или хочет забрать к себе семью.
— Тишина-то какая, — поднимаясь и подходя к окну, проговорил старый Антипов. — Спит город.
— Здесь рано ложатся, — сказал Анатолий Модестович. — Особенно осенью и зимой.
— В Ленинграде часто бываешь?
— Бываю.
— И не приходишь!
— Стыдно...
— Это хорошо, что стыдно. Хочу тебе сказать... Плесни-ка мне еще этой кислой водички. — Он выпил вино и поморщился. — Гадость. Домой тебе пора, парень...
Анатолий Модестович молчал.
— Слышишь?
— Слышу.
— И что?..
— Не знаю, Захар Михайлович.
— А кто за тебя знает?
— Может, лучше Клаве с ребятами переехать сюда?
Другого ответа старый Антипов и не ждал, надеялся, что будет другой ответ, но не ждал, и на мгновение он пожалел, что приехал к зятю, поторопил его с решением, которое отнимет у него внуков, лишит его радости, так необходимой ему под старость, однако тут же он и обругал себя за эгоизм, за то, что прежде всего подумал о собственном благе и удобстве, а не о Клавдии и внуках, которым муж и отец нужнее, необходимее, чем он... Обидно сознавать это, а никуда не денешься.
— Значит, такое твое решение...
Придется отпустить Клавдию, думал старый Антипов, уронив голову на стол. А что останется ему?.. Наталья останется, вот кто! Грустно, конечно, доживать век вдвоем с ней, но лучше уж так, чем смотреть, как страдает дочь, чем расти внукам без отца.
— Разлей-ка остатки, — попросил он. — Давай выпьем за все хорошее. А Клавдия что ж, она поедет.
— Спасибо вам, Захар Михайлович! За все спасибо.
— Пустое. Никто, кроме вас самих, не может поломать-исковеркать вашу жизнь. Но никто и не склеит ее заново! Все в ваших же собственных руках, и ты запомни это на всю жизнь. Живите с богом, и нас с Натальей не забывайте. — Старый Антипов поднял рюмку, но вдруг почувствовал страшную усталость, какой, может быть, не чувствовал никогда прежде, и колюче запершило в горле.
Он аккуратно поставил рюмку и отошел к окну, — глотнуть свежего воздуха.
Старик Антипов ехал на могилу невестки. Ехал, чтобы поклониться праху ее и, быть может, найти там прощение для себя, что не уберег невестку от преждевременной смерти и что столько лет не приезжал.
Странное дело: он испытывал непонятную радость, спокойствие, потому что, решив поехать, вдруг ощутил себя нужным кому-то, необходимым — пусть не живым, мертвым, — осознал, что еще далеко не все, что должно было, сделано им в жизни, а значит, и есть для чего жить...
Человек жив, покуда у него есть на земле дела.